Когда они, отдышавшись, лежали на полотенце, Натка смотрела в бездонное синее небо и чувствовала себя частью этой природы — такой же стихийной, свободной и прекрасной. Она повернула голову и увидела, что Пауль смотрит на нее с таким обожанием, от которого сердце, вновь, бешено застучало.
— Ты… это солнце, море, все это… ты меня пересоздал, — проговорила она, не в силах подобрать другие слова.
— Я лишь помог тебе вспомнить, кто ты, — он поцеловал ее плечо. — Ты была Афродитой, которая просто забыла о своем происхождении из морской пены.
В этот момент счастливый Костя, весь мокрый и засыпанный песком, подбежал к ним и плюхнулся рядом.
— Вы что, тоже купались? — спросил он, видя их влажную кожу.
— Немного, — с легкой улыбкой ответил Пауль. — Освежились.
Натка засмеялась, и этот смех был легким, как морская пена. Она обняла сына, потом потянулась и поцеловала Пауля, не стесняясь. И в этот момент границы между ролями — мать, любовница, женщина — стерлись. Она была просто счастлива. Она, наконец-то, стала цельной.
Вечером, стоя под душем, Натка смотрела на свое отражение в запотевшем зеркале. Глаза сияли, кожа горела. Она провела рукой по своему телу, вспоминая прикосновения мужчины, и снова почувствовала тот же трепет. Испания, Пауль, эта поездка — все это было не побегом от реальности. Это было возвращением к самой себе. К той Натке, которая могла не только выживать, но и жить. Чувствовать. Любить. И быть любимой.
Она вышла из душа, завернулась в полотенце и пошла в его номер. Дверь была открыта. Он ждал ее. И в его взгляде она читала то же нетерпение, то же желание, что пульсировало в ее крови. Ночь только начиналась, а они были — еще так молоды душой.
*******
Испанская ночь входила в окно запахом жасмина и далекой музыкой из прибрежного бара. Натка стояла на балконе, завернувшись в легкий шелковый халат, который Пауль купил ей вчера на местном рынке. Ткань скользила по коже, напоминая о его ладонях. Она чувствовала себя одновременно уязвимой и сильной — как будто этот халат был не просто тканью, а второй кожей новой женщины, которой она становилась.
Из соседнего номера доносился ровный звук детского дыхания — Костя спал глубоким сном, утомленный солнцем и морем. А за ее спиной в комнате стоял Пауль. Она слышала, как он наливает в бокалы что-то холодное, с тихим звоном льда.
Когда его руки обняли ее за талию, а губы коснулись затылка, она откинула голову ему на плечо с томностью, которой не знала прежде.
— О чем думаешь? — прошептал он.
— О том, что боюсь забыть это ощущение. Как будто я прожила здесь целую жизнь.
— Это и есть жизнь, Натали. Не выживание, а жизнь.
Он развернул ее к себе. В его глазах плавали отражения ночных огней, но глубже горел другой огонь — тот, что горел в ней самой.
— Знаешь, что я сегодня понял? — его пальцы медленно развязывали пояс ее халата. — Ты как этот испанский воздух — чем жарче, тем больше раскрываешься.
Шелк соскользнул с ее плеч, и ночной бриз коснулся обнаженной кожи. Где-то в глубине сознания шевельнулась привычная тревога — а что дальше? Возвращение в Германию, работа, быт... Но его губы нашли ее грудь, и тревога растворилась в волне желания.
Он любил ее в ту ночь с какой-то особой, почти духовной сосредоточенностью — как будто через тело познавал ее душу. Каждое прикосновение было вопросом и ответом одновременно. Когда она, теряя контроль, впивалась пальцами в его спину, он не останавливал ее — словно знал, что эти царапины будут напоминанием о том, как она заново училась чувствовать.
После, лежа в сплетении простыней и собственных тел, они пили холодную сангрию, и капли влаги стекали по стеклу бокалов, как их пот по коже.
— Я не хочу, чтобы это заканчивалось, — призналась она, глядя в звездное небо.
— Ничто не заканчивается, — он провел рукой по ее волосам. — Просто переходит в другую форму. Как морская вода становится облаком, а потом снова дождем.
Утром ее разбудил не будильник, а ощущение пустоты в постели. На минуту сердце екнуло — знакомый страх потери, прочно въевшийся в подкорку за годы испытаний. Но потом она услышала с балкона приглушенные голоса.