— Он стал другим, — сказала Натка, глядя на сына. — Более… живым.
— Он просто увидел, что его мама снова улыбается, — Пауль обнял ее. — Дети как барометры. Они чувствуют наше состояние лучше любого прибора.
Когда стемнело, Костя уснул у нее на коленях, убаюканный шумом прибоя. Они сидели молча, укутав его полотенцем, слушая, как ночное море шепчет им свои вековые секреты.
Завтра — дорога домой. К ее чердаку, к ее проекту, к ее жизни. Но теперь Натка знала — она везет с собой не просто воспоминания. Она везет обновленную себя. Женщину, которая помнит вкус счастья и знает, что оно возможно. Женщину, у которой хватит сил строить свою жизнь, но которая теперь не боится оставить в ней место для чего-то другого.
Она посмотрела на спящее лицо сына, потом на профиль Пауля, освещенный луной. И тихо, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо, прошептала:
— Спасибо.
— За что? — он повернулся к ней.
— За все. Но больше всего — за то, что показал мне меня саму. Такую, какую я чуть не забыла.
Он не ответил. Просто привлек ее к себе и поцеловал в висок. И в этом молчаливом поцелуе было больше любви, чем в самых страстных клятвах.
Глава 9
Самолет из Барселоны во Франкфурт был полон загорелых, уставших от отдыха людей. Но Натка чувствовала себя иначе. Она не была уставшей. Она была… наполненной. Как сосуд, из которого не выпили, а, наоборот, долили живую воду. Она сидела у иллюминатора, глядя на проплывающие внизу облака, и ее рука интуитивно искала руку Пауля. Их пальцы сплелись — крепко, по-хозяйски, будто так и было всегда.
Костя спал, примостившись головой на ее плече, а Пауль читал медицинский журнал. В этой простой сцене была такая естественность, что Натка поймала себя на мысли: “А ведь это могла бы быть моя жизнь. Постоянно“. Мысль уже не пугала, а скорее интриговала, как сложная, но захватывающая архитектурная задача.
В аэропорту Франкфурта их встретила прохладная, влажная немецкая погода. Воздух пах асфальтом и выхлопными газами, а не морем и жасмином. Натка натянула куртку, и это простое движение словно вернуло ее в привычную кожу. Но кожа эта была уже иной — загорелой, помнящей ласки солнца и рук.
У выхода к такси они замерли в неловком молчании. Пришло время прощания. Пауль летел в Торонто через несколько часов.
— Я позвоню, как только приземлюсь, — сказал он, глядя на нее так, будто хотел запечатлеть каждую черту.
— Мы будем ждать, — кивнула она. И, не в силах сдержаться, добавила: — Скучать.
Он улыбнулся, и в его глазах вспыхнула та самая искорка, что зажигалась в испанские ночи.
— Это взаимно.
Он наклонился и поцеловал ее. Не долго, но достаточно, чтобы она снова почувствовала тот жар. Потом он присел перед Костей.
— Береги маму, капитан. И продолжай исследования. Жду отчета.
— Обязательно, — серьезно ответил Костя, и они пожали руки, как два взрослых договаривающихся мужчины.
Такси Натки тронулось. Она обернулась и увидела, как его фигура на тротуаре медленно уменьшается, пока не растворилась в толпе. В груди заныла знакомая пустота, но на этот раз ее не заполнял страх. Ее заполняла благодарность и тихая уверенность.
Дорога домой вдоль Мозеля показалась ей одновременно и знакомой, и новой. Да, это были те же самые замки на холмах, те же виноградники. Но теперь она смотрела на них глазами женщины, которая знала, что значит быть счастливой. И этот взгляд менял все.
— Мам, а мы еще поедем к морю? — прервал ее размышления Костя.
— Конечно, Котя. Это теперь наша традиция.
Когда она открыла дверь своей квартиры, ее встретил знакомый запах — старого дерева, краски и ее собственного жилья. Но что-то было иначе. Может быть, это была она сама.
Она подошла к окну. Мозель был серым и холодным. Но где-то там, за тысячу километров, горело испанское солнце. И теперь оно горело и внутри нее. Предстояло проверить, хватит ли этого внутреннего солнца, чтобы согреть ее немецкую реальность.
*******
Первый рабочий день начался с неожиданного открытия — чертежи на ее столе казались чужими. Линии, которые до отпуска были воплощением творческого замысла, теперь выглядели сухими и безжизненными. Натка взяла в руки карандаш, и пальцы сами потянулись не к строгим геометрическим формам, а к плавным, чувственным изгибам, напоминающим очертания бухт и холмов.
— О, с возвращением! — Симона обняла ее с обычной щедрой эмоциональностью. — Ты выглядишь... сияющей! Испанское солнце явно пошло на пользу.
— Спасибо, — улыбнулась Натка, чувствуя, как легкая краска заливает ее щеки. — Отпуск был... особенным.
— Это видно невооруженным глазом, — подмигнула Симона. — Даже Шамим сегодня удостоила тебя взглядом. Правда, как будто лимон разжевала.