Она нашла список хирургов, участвовавших в программе. Имя Пауля было там. П. Кристоф, трансплантолог, больница Святого Михаила, Торонто.
Программу закрыли пять лет назад после скандала. Официальное расследование не нашло состава преступления — все документы были в порядке, согласие родителей получено. Но журналисты копали глубже. И там, в глубине, была грязь. Посредники, фальшивые НКО, родители, которых обманули или запугали.
А хирурги? Хирурги, по версии следствия, “действовали добросовестно, полагаясь на предоставленные документы“.
Натка захлопнула ноутбук и уставилась в стену.
Добросовестно.
Он не был монстром, выкрадывающим детей в тёмном переулке. Он был частью системы. Частью холодной, бюрократической машины, которая перемалывала жизни и выплёвывала справки с печатями.
И это было... хуже.
Потому что он знал. Наверное. Он не мог не знать. Умный, образованный человек, работающий с беженцами — он должен был задаться вопросом: откуда берутся эти органы? Почему все доноры — из беднейших стран Латинской Америки? Почему документы выглядят слишком идеально для людей, бегущих от войны и нищеты?
Но он не спрашивал. Потому что ему было удобно не спрашивать.
*******
Вечером Пауль позвонил в восьмой раз за день. Натка смотрела, как его имя мигает на экране, и не отвечала.
Наконец пришло сообщение:
“Натали, пожалуйста. Я знаю, что ты прочла. Дай мне шанс объяснить. Не по телефону. Лицом к лицу. Я прилечу. Завтра, если нужно. Только не молчи“.
Она ответила через час. Коротко:
“Объясни сейчас. По видео. Я не хочу видеть твоё лицо вживую, пока не услышу правду“.
Он позвонил через три минуты.
Она включила камеру, но сама смотрела не на экран, а в сторону. Не могла. Боялась, что если посмотрит ему в глаза, то сломается — или простит слишком быстро, или возненавидит окончательно.
— Натали, — его голос был хриплым, будто он не спал всю ночь. — Я не знаю, с чего начать.
— Начни с правды, — холодно бросила она. — Ты брал органы у детей-беженцев. Да или нет?
Пауза.
— Да.
Слово упало, как камень в колодец.
— Но, — продолжил он, и она услышала, как он с трудом подбирает слова, — я не брал. Я пересаживал. Я был хирургом. Ко мне поступали органы через официальные каналы. С документами. С согласием родителей или опекунов. Я... я делал операции. Спасал жизни канадских детей.
— А те дети? — голос Натки дрогнул, но она не дала ему сорваться. — Латиноамериканские. Они для тебя были просто... материалом?
— Нет! — резко ответил он, и в его тоне впервые за разговор прорвалась эмоция. — Нет, Натали. Я... Господи, как это объяснить...
Он замолчал, и она увидела, как он провёл ладонями по лицу — жест отчаяния.
— Я был идиотом, — тихо сказал он, наконец. — Я был молодым, амбициозным хирургом, который хотел спасать жизни. И когда мне предложили участвовать в этой программе, я видел только одно: умирающих детей передо мной и возможность их спасти. Документы были в порядке. Меня уверили, что все законно. И я... я хотел верить. Потому что иначе пришлось бы признать, что я — часть чего-то ужасного.
Натка молчала. Она слушала, но внутри у неё всё кипело.
— А когда ты узнал? — спросила она. — Когда ты понял, что документы — фальшивка? Что родителей обманули? Что дети...
Она не договорила. Не могла.
— Когда начались расследования, — честно ответил он. — Пять лет назад. Я... я не мог в это поверить. Думал, что это журналистская шумиха. Но потом увидел документы. Показания. И понял, что был слепым. Или хотел быть слепым.
Он посмотрел прямо в камеру, и Натка против воли подняла взгляд на экран. Его лицо было бледным, измождённым.
— Я ушёл из программы в тот же день. Дал показания следствию. Сотрудничал со всеми расследованиями. Но это... это не отменяет того, что я сделал. Или не сделал. Я не задал правильных вопросов. Я не копал глубже. Я прятался за бумагами и думал, что раз всё легально, значит, всё правильно.
Он сделал паузу.
— И с тех пор это мучает меня каждый день. Каждую ночь. Я вижу их лица. Тех детей. Я не знаю их имён. Но я знаю, что где-то там, в Гватемале или Сальвадоре, есть родители, которые потеряли своих детей. И я... я был частью этого.
Натка слушала, и что-то внутри неё медленно сдвигалось. Не прощение. Ещё нет. Но... понимание.
Она видела перед собой не монстра. Она видела человека, совершившего страшную ошибку. Человека, который прятался за системой, за бумагами, за удобной ложью — пока правда не врезалась в него, как товарный поезд.