*******
Она пыталась анализировать ситуацию с холодной головой, как когда-то анализировала юридические параграфы. Но здесь не помогали никакие законы. Здесь была этика. Мораль. И материнское сердце, разрывающееся на части.
Однажды вечером, когда Костя делал уроки, он спросил:
— Мам, а почему Пауль давно не звонил?
Натка замерла с тарелкой в руках.
— Он... очень занят. Сложная операция.
— А мы ему позвоним? Мне нужно спросить про скелет акулы для школьного проекта.
Она увидела в его глазах неподдельный интерес и доверие. И поняла: не может лгать сыну. Но и не может рассказать правду.
— Давай попозже, — уклонилась она. — Сначала сделаем уроки.
На работе все шло своим чередом. Проект набережной вступал в ключевую стадию. Как-то раз после совещания Йохан задержал ее:
— Натали, вы в порядке? В последнее время вы выглядите... рассеянной. Если нужна помощь — не стесняйтесь просить.
— Всё хорошо, — автоматически ответила она. — Просто... семейные дела.
Йохан кивнул с пониманием, но во взгляде читалась легкая озабоченность.
Симона же подошла к вопросу прямо:
— Детка, ты как будто вернулась из отпуска на тот свет. Что случилось? Поссорились с канадцем?
Натка покачала головой, не в силах вымолвить ни слова. Симона обняла ее:
— Ладно, не говори. Но помни — какие бы ни были проблемы, ты сильнее их. Я видела, как ты борешься.
Но впервые Натка не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя преданной. Обманутой. И самое страшное — сомнения грызли ее изнутри. А что, если он правда не знал? Что если всё было по закону? Но тогда почему он звучал таким виноватым? Почему эта программа была закрыта?
Однажды ночью она не выдержала и полезла в интернет. Искала всё, что могло быть связано с той программой. Нашла несколько статей, но везде информация была противоречивой. Одни источники называли это медицинским прорывом, другие — преступлением против человечности.
И тогда она поняла главное: даже если технически он был чист, морально — нет. Он признался, что не думал о тех детях. А для нее, матери, прошедшей через ад беженства, это было непростительно.
В пятницу вечером раздался настойчивый звонок. Думая, что это опять Пауль, она уже хотела отключить телефон, но увидела номер брата.
— Натка, привет, — голос Максима звучал непривычно серьезно. — Слушай, ты не поверишь... Твой бывший здесь. В Германии.
У Натки перехватило дыхание.
— Как? Где?
— В Мюнхене. Мой друг видел его в русском магазине. Говорит, тот всем рассказывает, что приехал к сыну. И что он теперь “борец с диктаторским режимом“, политический беженец.
Ледяная волна прокатилась по телу Натки. Два кошмара столкнулись в один момент — неприятное прошлое и разрушенное настоящее.
— Спасибо, что предупредил, — с трудом выдавила она.
— Держись, сестренка. Если что — я на подхвате.
Положив трубку, она поняла, что оказалась между двух огней. С одной стороны — человек с тёмным прошлым, который, возможно, любит ее. С другой — человек с подлым настоящим, который точно хочет разрушить ее жизнь.
И в центре этого урагана — она и её сын.
Она подошла к окну. Ночь была ясной, звёздной. Такая же ночь была в Испании, когда они с Паулем загадывали желания на падающие звёзды.
И теперь она стояла одна в холодной немецкой ночи, не зная, кому верить, куда идти и как защитить то хрупкое счастье, которое так трудно строила.
Но где-то глубоко внутри, под слоем боли и разочарования, теплилась искра той самой Натки, что когда-то на границе отбила отца у пограничников. Искра, готовая разгореться в пламя борьбы.
Завтра предстояло принять решение. Одно из самых важных в жизни.
*******
Решение пришло не во внезапном озарении, а выкристаллизовалось за долгую бессонную ночь. К утру Натка поняла: чтобы не сойти с ума, нужно разделить проблемы. С Паулем — эмоции, боль, разрушенное доверие. С Александром — холодный расчет и действие. Второе было проще.
Первым делом она отправила формальный запрос в федеральное ведомство по делам миграции и беженцев, приложив все документы на себя и Костю, а также скриншоты угроз Александра. Затем написала заявление в полицию с просьбой ограничить его возможные попытки контакта, ссылаясь на психологическое давление и благополучие ребенка.
Действуя, она чувствовала себя роботом. Руки совершали движения, разум — алгоритмы, но душа была парализована. Каждое утро она будила Костю, готовила завтрак, шла на работу, делала вид, что живет. А ночами лежала в темноте и смотрела в потолок, перебирая в памяти каждый момент с Паулем — от первого неловкого сообщения до жарких испанских ночей. И каждый раз мысль о статье, о его признании, об “абстрактных детях“ обжигала ее изнутри, как раскаленный металл.