Через три дня после звонка брата раздался стук в дверь. Натка вздрогнула, сердце заколотилось. “Муж“, — пронеслось в голове. Она подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стоял курьер с огромным букетом. Не розы, а скромные, осенние хризантемы и эвкалипт. Цветы, которые она любила. Она никогда не говорила ему об этом.
Открыв дверь, она взяла тяжелую охапку и нашла среди стеблей маленькую, плотно запакованную коробку. Внутри лежала книга. Старое, потрепанное издание на английском — “Ветер в ивах“ Кеннета Грэма. На первой странице было написано: “Прочитай главу 7. Это всё, что я могу сказать в свое оправдание. Жду. Пауль“.
Руки дрожали. Она отнесла букет на кухню, а книгу — к себе в комнату, словно крадучись. Сердце стучало где-то в горле. Она ненавидела себя за эту дрожь, за это предательское оживление в груди. Она хотела ненавидеть его — яростно, безоговорочно. А вместо этого села на кровать и открыла книгу на седьмой главе.
“Крот и Барсук сидели у камина в старом, надежном доме Барсука, пока за стенами бушевала вьюга. — Иногда, — сказал Барсук, — самое мудрое, что может сделать путешественник, заблудившийся в метель, — это переждать. Сидеть в укрытии и помнить, что у бури есть границы. А у дружбы — нет“.
Она перечитала абзац несколько раз. Потом отложила книгу и закрыла лицо руками. Он не просил прощения. Не оправдывался. Он напоминал ей о дружбе. О том самом фундаменте, что был заложен до страсти, до Испании, до всего. О том, как они были, друг для друга укрытием от бури.
В этот момент в дверь заглянул Костя.
— Мам? Ты почему одна сидишь? Ты плачешь?
Она быстро вытерла глаза и повернулась к сыну.
— Нет, Котенька. Просто задумалась.
Он вошел и увидел книгу.
— О, “Ветер в ивах“! Нам в школе про нее рассказывали. Это про дружбу, да?
— Да, — голос ее сорвался. — Про дружбу.
— А Пауль нам новую книгу прислал? — спросил он с неподдельным интересом. — Здорово. Значит, он скоро позвонит?
Она посмотрела на сына, на его открытое, доверчивое лицо. И поняла, что не имеет права лишать его этой веры. Даже если ее собственная трещала по швам.
— Наверное, — тихо сказала она. — Когда освободится.
Она поставила книгу на полку, рядом с моделью танка. Как напоминание. О буре. И о возможном укрытии.
А на следующее утро, проверяя почту, она обнаружила официальный ответ из ведомства по делам беженцев. В ответе четко указывалось: в случае если Александр пересечет границу и его местоположение будет установлено, компетентные органы будут уведомлены о наличии ограничительных мер и возможном риске для ребенка. Это была не победа, а всего лишь нечто вроде установки сигнализации на дверь своего дома. Но теперь она знала — дверь заперта, и система защиты приведена в боевую готовность.
Она вышла из дома. Воздух был холодным и острым. Где-то там бушевали бури — и в ее сердце, и за сотни километров. Но прямо сейчас ей нужно было идти вперед. Одна. Потому что иногда самое мудрое, что может сделать путешественник, — это идти, даже не видя дороги. Просто чтобы не замерзнуть на месте.
*******
Тишина с Паулем длилась пять дней. Пять дней Натка ходила по своему чердаку, как призрак, механически выполняя действия. Она открыла книгу “Ветер в ивах“ еще раз, перечитала ту самую главу, потом искала в интернете разборы этических скандалов в трансплантологии, пока глаза не начинали болеть от экрана. Она металась между желанием понять его и леденящим ужасом от одной мысли: “А что, если он все-таки бездушное чудовище?“
На шестой день ее мобильный завибрировал с незнакомого номера. Обычно она игнорировала такие звонки, но сейчас, находясь в состоянии постоянной тревоги, машинально нажала “Ответить“.
— Наташ, родная, это же я!
Голос в трубке заставил ее кровь похолодеть. Александр. Он звучал так, будто они расстались вчера и по-хорошему.
— Откуда у тебя этот номер? — выдавила она, чувствуя, как немеют пальцы.
— Ой, ну что ты, нашлись добрые люди, сообщили, — пренебрежимо махнул он рукой, будто она это видела. — Слушай, я в Германии! В Мюнхене. Дела тут свои улаживаю. Но очень хочу повидать сыночка. Мой же кровинка! Давай встретимся? Я могу к вам приехать, я уже на машине.
Ледяная волна прокатилась по ее телу. Он не просто был в Германии. Он был в пути. И он знал, где она живет. “Добрые люди“ — это звучало как угроза. Возможно, он связался с кем-то из старых знакомых среди беженцев, возможно, выследил через соцсети. Это не имело значения. Значение имело то, что угроза из призрачной стала вполне осязаемой.