Когда она положила второй телефон, в трубке снова раздался голос Пауля.
— Все сделала?
— Да.
— Молодец. Теперь слушай самое главное. Он хочет, чтобы ты испугалась. Чтобы ты почувствовала себя беспомощной. Ты испугалась?
— Да, — честно прошептала она.
— Это нормально. Но теперь твой страх должен работать на тебя. Преврати его в злость. В ту самую злость, что помогла тебе вырвать отца на границе. Он посмел тронуть твоего сына. Мысленно. Но тронул. Вспомни это. И используй.
Она закрыла глаза и представила лицо Александра. И в тот же миг ледяной страх внутри нее вспыхнул ослепительно-белым, каленым гневом. Да. Как он смел? Как он посмел прикасаться к ее мальчику даже на фотографии?
— Я... я справлюсь, — сказала она, и в голосе уже появилась знакомая сталь.
— Я знаю, — в его ответе прозвучало глубочайшее облегчение. — Я знаю. А теперь иди, обними Костю. Просто обними. И помни — ты не одна. Никогда.
Она вошла в комнату к сыну, села рядом на диван и молча обняла его. Он уткнулся ей в плечо, не отрывая взгляда от телевизора. И в этом простом, теплом прикосновении, в его доверчивости, она черпала силы. Он был ее сыном. Только ее. И она защитит его. Ценой всего. Даже если для этого придется пройти через ад, который он ей уготовил. Но теперь она шла в этот ад не сломленной жертвой, а воином, у которого за спиной была целая армия. И самый главный ее стратег был на другом конце света, но его присутствие она ощущала так же явственно, как тепло тела своего ребенка.
*******
Гнев оказался как крепкий алкоголь — обжигал горло, туманил голову, но давал иллюзию тепла и сил. С ним она и уснула, прижавшись к спине Кости, как к живому талисману. Но к утру он выветрился, оставив после себя тяжелое, липкое похмелье стыда и опустошения. Стыда за свою вчерашнюю слабость, за тот момент животного страха на полу в прихожей. Опустошения — потому что даже ярость оказалась ограниченным ресурсом.
Она выползла из постели, едва брезжил рассвет, и первым делом проверила камеры. Пусто. Все те же знакомые, безжизненные виды. Конверт и фотография лежали в прозрачном файле на столе, как вещественное доказательство ее кошмара. Она смотрела на них, и внутри не было ничего. Ни страха, ни гнева. Пустота.
Разбудив Костю к школе, она действовала на автомате. Готовила завтрак, помогала одеваться, отвечала на его вопросы односложно. Мальчик чувствовал ее состояние, притих и почти не шумел.
— Мам, а мы сегодня поедем на такси? — спросил он, пока она застегивала ему куртку.
— Да, — ее голос прозвучал глухо и отдаленно, будто из-за толстого стекла.
— А тот мужчина... папа… Он еще придет?
Вопрос заставил ее вздрогнуть .Она посмотрела на сына, на его серьезные, слишком взрослые глаза.
— Нет, — сказала она, и впервые за сегодня в ее голосе появилась твердая нота. — Больше он к нам не придет. Я все уладила.
Она не знала, была ли это правда, но это было то, во что она сама отчаянно хотела верить. Защита ребенка иногда важнее абсолютной честности.
В такси она молчала, глядя в окно. Город просыпался, люди спешили на работу, жизнь текла своим чередом. А ее собственная жизнь словно застряла в одном и том же ужасающем дне, который повторялся снова и снова.
На работе она попыталась укрыться в чертежах, но линии расплывались перед глазами. Она взялась за чашку с кофе, и рука снова предательски дрогнула, обдав кипятком пальцы. Она сдержала вскрик, судорожно вытерла руку салфеткой и с силой швырнула ее в урну.
— Все в порядке? — раздался голос Симоны.
Натка резко обернулась. Коллега стояла в дверях ее кабинета с двумя бумажными стаканчиками в руках.
— Принесла тебе свежий. Твой, наверное, уже остыл.
Натка кивнула, не в силах вымолвить слова благодарности. Симона поставила стаканчик на стол и, внимательно посмотрев на нее, тихо сказала:
— Знаешь, в прошлом году у нас с Томасом был жуткий период. Проблемы с его работой, моя мать болела... Казалось, все рушится. И я помню, как однажды утром просто села на кухне и плакала от бессилия. А потом встала, умылась и пошла, делать следующий шаг. Всегда есть следующий шаг, Натали. Даже если он крошечный.
Она ушла, оставив Натку наедине со свежим кофе и ее словами. “Следующий шаг“. Прямо сейчас этим шагом было просто не расплакаться здесь, за рабочим столом.
В обед она не пошла в столовую. Сидела в своем кабинете и смотрела на экран телефона. Пауль прислал сообщение: “Как ты?“. Просто и без давления. Она не ответила. Что она могла написать? “Все хорошо“ — ложь. “Мне плохо“ — бесполезно. Он был далеко. Его рациональные советы уже не могли достать до той глубины отчаяния, в которой она находилась.