Он ответил почти сразу, но не видео, а голосом.
— Привет, — его голос прозвучал спокойно и буднично, будто они говорили вчера.
— Привет, — ответила она. Помолчала. — Суд через неделю. По депортации.
— Я знаю. Твой адвокат копию уведомления мне направил. Для истории.
— Я... — она искала слова, глядя на спящую спину сына в трех метрах от себя. — Я не знаю, что я чувствую. Вроде бы должна радоваться. Но не могу.
— Потому что ты — человек, а не машина, — тихо сказал он. — Ты делаешь то, что должно. А чувствовать можешь что угодно. В этом нет ничего плохого.
Они помолчали. Она слышала за окном шум дождя и его ровное дыхание в трубке.
— Спасибо, — наконец выдохнула она. — За ту цитату. Она... помогла.
— Я рад.
Она не стала говорить о своих ночных слезах, о пустоте, о том, как она отключила его звонок. Он, кажется, и не ждал этого. Он просто был там. На другом конце провода. В другой стране. В другой жизни. Но — был.
Положив трубку, она еще раз проверила замок, потушила свет и легла. В комнате было слышно, как за стеной ворочается ее отец, и ровное дыхание ее сына. Мир был тесным, переполненным чужими звуками и проблемами. Но в этой тесноте, в этой необходимости делить с кем-то каждый квадратный сантиметр, таилась странная сила. Сила коллективного выживания. И сейчас, в преддверии суда, в ожидании очередного витка борьбы, эта сила была ей нужна больше, чем когда-либо.
*******
На следующий день Костя вернулся из школы необычно тихий. Он молча повесил рюкзак на крючок, молча переоделся в домашнюю одежду и уселся на свой диван, уставившись в стену. Его плечи были напряжены, а в глазах стояла та самая отстраненность, которая появлялась у него после особенно тяжелых звонков отца.
— Что случилось, Котя? — спросила Натка, откладывая работу и подсаживаясь к нему.
Он пожал плечами, не глядя на нее.
— Ничего.
— “Ничего“ так не выглядит. Расскажи.
Он глубоко вздохнул, как взрослый, которому надоело объяснять очевидные истины.
— На уроке все орали. Фрау Клер вышла. Я тоже вышел. И Лени тоже.
Натка помолчала, давая ему собраться с мыслями. Она знала, что ему нужно время, чтобы сформулировать сложные чувства.
— Почему вышли?
— Потому что орут. А я не люблю, когда орут. — Его голос дрогнул, и он отвернулся, но она успела увидеть, как его глаза наполнились влагой. — Это... как тогда, когда папа звонил и кричал. В ушах потом долго звенит.
Сердце Натки сжалось. Она положила руку ему на спину, чувствуя, как напряжены его мышцы. Это была не просто детская капризность. Это была настоящая, физиологическая реакция на травму. Громкие звуки, крики — триггер, запускающий механизм старого страха.
— Я тебя понимаю, — тихо сказала она. — Я тоже не люблю, когда кричат.
— Лени тоже не любит, — добавил он, и в его голосе прозвучала слабая надежда на то, что он не один такой “странный“. — Она сказала, что у нее в голове от крика становится тесно и больно.
Они сидели молча несколько минут. Натка гладила его по спине, а он постепенно расслаблялся, его дыхание выравнивалось.
— Знаешь, — наконец сказала она, — это не плохо — не любить криков и уходить от них. Это значит, что ты себя бережешь. И фрау Клер поступила правильно, что вас не заставила остаться.
— А другие дети остались. Они смеялись, когда мы вышли.
— Пусть смеются. У них, может быть, в жизни не было таких звонков, как у тебя. Они просто не знают. А ты — знаешь. И ты выбрал себя. Я тобой горжусь.
Он поднял на нее удивленные глаза. Слезы высохли, оставив после себя лишь легкую припухлость.
— Правда?
— Правда. Ты сегодня поступил как очень взрослый и сильный человек. Сильный — не тот, кто терпит, а тот, кто знает, что для него вредно, и умеет от этого уйти.
Он задумался, переваривая ее слова. Потом неожиданно спросил:
— А Пауль кричит?
Вопрос был настолько неожиданным и детским, что Натка чуть не рассмеялась сквозь подступающие слезы.
— Нет. По-моему, нет. Он очень спокойный.
— Хорошо, — удовлетворенно кивнул Костя и, словно сбросив с себя груз, потянулся к своему рюкзаку за учебниками.
Натка наблюдала, как он раскладывает тетради на их общем столе, и думала о том, как много ран и страхов носит в себе ее маленький сын. Ран, которые не зашить и не помазать зеленкой. И как важно, чтобы рядом с ним были люди, которые не кричат. Которые понимают, что в голове от крика может стать “тесно и больно“.
Вечером, когда Костя уснул, она написала Паулю. Не о суде, не о страхах. Она написала о Косте. О том, как он вышел из класса, потому что не может терпеть крики. И о том, как он спросил, кричит ли Пауль.