Ответ пришел быстро: “Скажи ему, что я почти никогда не кричу. Только на очень плохих футболистов по телевизору. И то тихо“.
Она прочитала сообщение и улыбнулась. Потом перевела его для спящего Кости, шепча ему на ухо. Во сне он улыбнулся.
*******
День суда настал, серый и безразличный. Небо было затянуто плотной пеленой туч, не предвещавшей ни дождя, ни солнца. Натка оделась в темно-синий костюм, купленный когда-то для важных встреч в институте. Он сидел на ней чуть свободнее, чем раньше. Она провожала взглядом свое отражение в темном окне — строгая, собранная женщина с бледным лицом. Внутри не было ни страха, ни гнева. Лишь тяжелая, холодная уверенность в необходимости того, что предстояло сделать.
Костя провожал ее, до такси молча, сжав ее руку. Он не спрашивал, куда и зачем она идет. Он знал. В его глазах читалось взрослое, не по годам, понимание.
— Я скоро вернусь, — сказала она, наклоняясь к нему.
— Удачи, мам, — прошептал он.
Зал суда оказался небольшим, стерильным и безликим. Пластиковые кресла, светлые стены, стол судьи. Ничего общего с театральными представлениями из фильмов. Александр сидел с другой стороны, рядом со своим государственным защитником. Он ссутулился, в своем модном пиджаке, и не смотрел в ее сторону. Вид у него был не грозный, а скорее жалкий и растерянный. Ожидая начала, он нервно теребил край папки с документами. Этот жест, такой нехарактерный для всегда самоуверенного мужчины, вдруг вызвал в Натке неожиданный приступ острой, щемящей жалости. Не к нему — к тому, во что он превратился, к тому, чем стали их жизни.
Судья, женщина лет пятидесяти с усталым, но внимательным лицом, вела заседание быстро и эффективно. Адвокат Натки четко изложил суть: систематическое преследование, психологическое давление, угрозы, нарушение спокойствия ребенка. Он передал суду конверт с фотографией. Судья взглянула на нее, на надпись “Он МОЙ“, и ее лицо стало еще более непроницаемым.
Когда слово дали Александру, он начал говорить громко, с привычной ему показной агрессией, пытаясь обвинить Натку в том, что она отнимает у него сына, а его очерняет перед судом. Но его слова разбивались о сухую стену фактов. Адвокат Натки спокойно парировал: “Свидетельства психологического насилия, герр судья, являются исчерпывающими. А недавние угрозы в адрес ребенка и вовсе не оставляют пространства для дискуссий“.
Александр метался, его речь становилась все более бессвязной и злой. Судья несколько раз вежливо, но твердо попросила его сохранять спокойствие.
И тогда, посреди его тирады, Натка подняла глаза и посмотрела на него прямо. Не с ненавистью. Не с триумфом. С холодным, безразличным сожалением. Их взгляды встретились. Он увидел в ее глазах не страх, не боль, а ту самую сталь, против которой оказался бессилен. Его голос оборвался. Он замолчал, опустил голову и больше не поднимал глаз.
Судья удалилась для вынесения решения. Минуты ожидания в тишине зала казались вечностью. Натка сидела неподвижно, глядя на свои руки, сложенные на коленях. Она думала не о решении, а о том, как странно устроена жизнь. Когда-то они вместе выбирали эту сумку, что сейчас стояла у ее ног. Когда-то он смешил ее до слез. А теперь они сидели здесь, по разные стороны зала суда, и решалась судьба, которая навсегда разведет их в разные стороны.
Судья вернулась. Ее вердикт был краток и неоспорим. Запрет на приближение и любые контакты. Немедленная депортация в страну отбытия, в соответствии с директивами о лицах призывного возраста.
И тут в Александре что-то оборвалось. Словно маска, которую он с таким трудом удерживал, треснула, обнажив искаженное паникой и яростью лицо.
— Какие угрозы?! — его голос сорвался на крик, он вскочил, с грохотом отбросив стул. — Я его отец! Я имею право! А вы... вы посылаете меня на смерть! Вы слышите? НА СМЕРТЬ!
Он уставился на судью выпученными, безумными глазами. Слюна брызнула с его губ.
— Там война! Там стреляют! Они убьют меня впервые же сутки! Это приговор! — Его крик перешел в истошный, почти женский визг. Он схватился за голову. — Нет... нет, пожалуйста... Наташ! Наташа, прости! Я был дурак, прости! Скажи им! Я больше не буду, клянусь! Пусть только не туда! Не отправляйте меня туда!
Он смотрел на нее теперь, и в его взгляде не было ничего, кроме первобытного, животного страха. Он был готов ползать на коленях, отречься от всего, лишь бы избежать той реальности, которую сам же когда-то приветствовал.
Натка сидела, не двигаясь, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Жалость поднявшаяся, было, в ее душе была безжалостно подавлена мыслью о сыне, Костике, терзаемом этим человеком с момента их развода. Истерика этого человека была жалкой и отвратительной одновременно.