— Я прощаю тебя, — тихо сказал он. — И я надеюсь, что ты выкарабкаешься. По-настоящему.
Она кивнула, и слезы, наконец, потекли по её щекам.
— Передай Майклу... передай, что я люблю его. Что всегда любила. Просто... не умела показать.
Пауль встал.
— Передам.
Он дошёл до двери, но её голос остановил его:
— Пол? Та женщина... Натали. Она знает? Про... про ту программу?
Он замер, чувствуя, как холодеет внутри.
— Знает.
— И она... осталась?
— Да.
Кэтрин улыбнулась — слабо, но искренне.
— Тогда она действительно особенная. Держись за неё. И не совершай тех же ошибок, что со мной.
Он кивнул и вышел.
В коридоре Пауль прислонился к стене, закрыв лицо руками. Внутри бушевала буря эмоций — облегчение, вина, грусть, благодарность.
Она отпустила. Она дала мне свободу.
Но эта свобода была куплена такой высокой ценой — ценой ее полного краха.
Он достал телефон и написал Натке:
“Увидимся завтра по видео? Мне нужно кое-что рассказать. О жене, Кэтрин“.
*******
Неделя после визита Максима пролетела в странном, непривычном ритме. Натка впервые за долгие месяцы позволила себе не планировать каждый шаг, а просто плыть по течению. Она забирала Костю из школы пешком, они заходили в кафе на углу за горячим шоколадом, болтали ни о чем. Мир больше не был минным полем, а стал просто миром.
Однажды вечером, разбирая коробку с книгами, Костя нашел на дне старую карту мира. Они разложили ее на полу их единственной комнаты, и мальчик с восторгом стал искать Германию, Украину, а потом и Канаду.
— Он же о-го-го как далеко, — протянул он, глядя на расстояние, которое занимал почти весь Атлантический океан. — А он к нам вообще когда-нибудь приедет?
Натка, сидевшая рядом и собиравшая документы для получения лицензии архитектора, вздрогнула. Вопрос висел в воздухе с момента их возвращения из Испании, но они оба его тщательно обходили.
— Не знаю, Котенька. У Пауля там своя жизнь. Своя работа. Свой сын.
— Майкл? — Костя нахмурился. — А он хороший?
— Наверное. Пауль говорит, что он любит плавать и собирает модели поездов.
— Как я! — лицо Кости просияло. — Значит, мы сможем дружить!
Он говорил с такой простой, детской уверенностью, что у Натки сжалось сердце. Для него все было так ясно: есть хороший человек и его сын, который любит то же, что и он. Почему бы им не быть вместе? Взрослые сложности были ему неведомы.
Позже, когда Костя уснул, утомленный географическими открытиями, Натка села за компьютер. Она должна была отправить Паулю сканы последних документов для его консультации — он, как никто другой, умел структурировать информацию. Но пальцы замерли над клавиатурой. Вопрос сына звенел в голове.
Пауль позвонил сам, как будто почувствовав ее колебание.
— Документы готовы? — его голос звучал устало, но собранно.
— Почти. Пауль… — она замолчала, подбирая слова. — Костя сегодня нашел карту. Спросил, когда ты приедешь.
На той стороне повисла пауза. Она была такой долгой, что Натка уже подумала, что связь прервалась.
— Я тоже смотрю на карту, — наконец сказал он тихо. — Почти каждый день.
— И что ты на ней видишь? — ее голос прозвучал чуть слышно.
— Вижу океан. И два берега. На одном — ты и Костя, которые, наконец-то, могут дышать свободно. На другом — я и мой сын, который в этой свободе отчаянно нуждается.
Он говорил не как влюбленный, мечтающий о воссоединении. Он говорил как хирург, констатирующий сложную, почти неразрешимую анатомическую аномалию.
— Натка, мне есть, что тебе сказать. То, что я должен был сказать давно. Но тогда… тогда тебе было не до этого.
Он сделал паузу, давая ей возможность остановить его, но она молчала, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
— Моя бывшая жена — наркоманка. — Он выдохнул это слово резко, одним выдохом, словно вынимая из себя занозу. — Не социопат, не стерва, как ты, возможно, думала. А больной, несчастный человек, который много лет назад подсел на опиаты после операции. Я боролся за нее до последнего. Потом — за сына. Сейчас у меня временная опека. Но она — его мать. И по закону, и в его глазах. Если я просто возьму и уеду на другой конец света, она его похоронит. В прямом смысле. А суд может посчитать это похищением, и я больше никогда не получу и шанса на полную опеку.
Он умолк, и в тишине Натка слышала лишь его тяжелое дыхание и гул океана в тысяче километров от нее. Она сидела, сжав в руке телефон, и смотрела на спящего сына. Она представляла себе другую женщину, там, в Канаде, такую же мать, но потерянную, сломленную. И мужчину, который был прикован к месту не долгом, не работой, а хрупкой жизнью собственного ребенка.