Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— Суд по моей постоянной опеке над Майклом — это не спринт, это марафон. Каждое мое действие, каждый мой шаг оценивается. Если я сорвусь и уеду в Германию, даже на месяц, это будет представлено в суде как безответственность, как пренебрежение родительскими обязанностями. Социальные работники решат, что я нестабилен. И тогда Майкл вернется к матери. А это… это для него смертный приговор. Медленный, но неотвратимый.
Он говорил, не оправдываясь, а констатируя юридические и медицинские факты. И в этой сухой констатации была бездна отчаяния.
— Я понимаю, — снова сказала Натка, и на этот раз это была не просто вежливость. Она смотрела на Костю, на его сосредоточенно сведенные брови, и представляла другого мальчика, там, за океаном. И поняла, что перед этим — перед спасением ребенка — отступает все. Даже их хрупкое, едва начавшееся счастье.
— Я в ловушке, — тихо произнес Пауль. — И самое ужасное, что стены этой ловушки сложены из моей же любви и ответственности. Я не могу их разрушить, не разрушив его будущее.
Они больше не говорили о будущем. Оно висело между ними тяжелым, неподъемным грузом. Но в этот раз, положив трубку, Натка не чувствовала горечи или предательства. Она чувствовала странное, щемящее единство. Пауль был с ней в одной лодке, пусть и на разных ее концах. Их обоих держали на плаву одни и те же якоря — долг и любовь к своим детям. И в этой общности судьбы, в этой “романтике вопреки“, было больше правды, чем в любой красивой сказке про любовь, сметающую все на пути.
*******
Наступили настоящие, осенние каникулы. Первые за долгое время, когда не нужно было прятаться или оглядываться. Утро начиналось не с проверки камер, а с запаха какао и споров Кости с дедом над кроссвордом.
Однажды, вернувшись с рынка с полной сумкой яблок, Натка застала сына в их комнате, расставлявшего на полу готовые модели. Танки, самолеты, недостроенная подлодка. Он сидел в центре этого “музея“ с серьезным видом экскурсовода.
— Это моя армия, — заявил он, заметив ее интерес. — Она не воюет. Она... стоит на защите. Как те датчики у дяди Макса.
Его слова задели ее за живое. Даже в игре, в своем безопасном мире, он выстраивал оборону. Старые раны заживали медленно.
— А кто противник? — осторожно спросила Натка, опускаясь на корточки рядом.
Костя пожал плечами, проводя пальцем по крылу истребителя.
— Не знаю. Просто... чтобы был порядок. Чтобы все было на своих местах. А то опять может прийти кто-то плохой и все сломать.
В его глазах читалась не детская паранойя, а горький, выстраданный опыт. Он не боялся конкретного “плохого“, он боялся хаоса, который тот приносил. И его модельки были попыткой этот хаос укротить, подчинить жестким правилам сборки.
Вечером зазвонил Пауль. Видеозвонок. Натка, уставшая после долгого дня, приняла его, прислонив телефон к банке с кисточками на столе Кости. Пауль был у себя в кабинете, за спиной у него виднелись стеллажи с книгами и медицинскими атласами.
— Привет, — он улыбнулся, и его глаза сразу нашли ее. — Вы как?
— Готовимся к обороне, — с легкой иронией в голосе сказала Натка, переводя камеру на “армию“ Кости. — Командующий демонстрирует силы.
Костя, увлеченный своим делом, сначала не заметил звонка. Увидев Пауля на экране, он смущенно вздрогнул, но не убежал, как бывало раньше.
— О, — произнес Пауль с неподдельным интересом. — Внушительные силы. Я вижу и танки, и авиацию. А флот?
— Флот в доках на ремонте, — серьезно ответил Костя, поднимая, наконец, взгляд. — Подлодка. Ей двигатель надо ставить.
— Самое сердце корабля, — кивнул Пауль. — Без него никуда. У Майкла, моего сына, поезда. Целая железная дорога по всей комнате.
— Круто, — прошептал Костя, и в его глазах вспыхнул огонек любопытства, смешанный с легкой завистью. Не к поездам, а к тому, что у того мальчика есть целая комната. Своя.
Они поговорили еще минут пять о моделях, о том, какой клей лучше, и Пауль, к удивлению Натки, дал пару дельных советов, словно и впрямь разбирался в этом. Он не сюсюкал, не говорил свысока. Он разговаривал с Костей как с младшим коллегой, и тот расправлял плечи и говорил все увереннее.
Когда разговор иссяк, и Костя, довольно кивнув, вернулся к своим танкам, Пауль перевел взгляд на Натку.
— Он стал другим. Более... уверенным в себе.
— Покой лечит, — просто сказала она. — А твой ответ про деревянный “Мессершмитт“ произвел фурор. Теперь ты для него непререкаемый авторитет в истории авиации.
Пауль тихо рассмеялся, но в его глазах не было веселья.