— Не надо, — коротко бросил он, уже выруливая в поток. — Пристегнитесь.
Они мчались по автобану под мелкий, назойливый дождь. Йохан не задавал вопросов, лишь изредка бросая на нее быстрые, оценивающие взгляды. Она сидела, сжав кулаки, и глядела в окно, представляя самое страшное.
В гостинице их встретила бледная, как полотно, фрау Хубер. В… медицинской маске. Эта театральная деталь вызвала у Натки не страх, а приступ холодной ярости.
— Он там, — прошептала учительница, указывая на дверь в конце коридора. — Мы открыли окна для проветривания. Я не могу рисковать здоровьем других детей!
Дверь в номер была распахнута настежь. Внутри, на холодном сквозняке, на узкой кровати, укрытый тонким одеялом и своей курткой, лежал Костя. Лицо его было восковым, почти прозрачным. Рядом стояло пластиковое ведро. Увидев маму, он слабо улыбнулся, и в его глазах она прочитала не боль, а стыд и растерянность.
Одного взгляда, одного прикосновения ко лбу ребенка Натке было достаточно. Температуры не было. Классическое пищевое отравление. Ничего смертельного. Ее материнское сердце, наученное годами борьбы за его здоровье, поставило безошибочный диагноз.
— Это не вирус, фрау Хубер, — сказала Натка, и ее голос прозвучал непривычно твердо. — Это отравление. Что он вчера ел?
— Мы все ели одно и то же! — возразила учительница.
И тут Костя, тихо, словно боясь, что его снова обвинят во лжи, проговорил:
— Мам… нас вчера… на Рейн водили.
— Что?
— Вечером. Мы уже спать собирались, в пижамах. А фрау Хубер сказала, что мы должны увидеть ночной Рейн. Это… обязательно.
Картина возникла перед глазами с пугающей ясностью. Поздний осенний вечер, температура около нуля, пронизывающая влага с реки. И вереница детей, мальчиков и девочек, бредущих по темной горной тропе в пижамах и ночных рубашках, насквозь промокших и замерзших. А впереди — тепло одетая в пуховик и шапку фрау Хубер.
Холод. Сырость. Стресс. Плюс сомнительный ужин в столовой. Идеальный рецепт для срыва пищеварения у любого ребенка, а не только у "проблемного иностранца".
Натка повернулась к учительнице. Ярость кипела в ней такой волной, что она боялась открыть рот, чтобы не закричать.
— Вы понимаете, — произнесла она, делая паузу между словами, — что его состояние — это результат вашей… педагогической инициативы?
Фрау Хубер отступила на шаг, ее глаза за стеклами очков округлились.
— Я… я хотела показать им что-то прекрасное!
— Прекрасное, — с ледяным спокойствием повторила Натка. Она собрала вещи Кости, укутала его в свой шарф и, не глядя на учительницу, повела его к выходу. Йохан молча последовал за ними.
Дорога домой прошла в тишине. Костя, согретый и чувствуя себя в безопасности, уснул на заднем сиденье. Йохан наконец нарушил молчание:
— С ней нужно что-то делать. Это непрофессионализм.
— Я знаю, — тихо ответила Натка, глядя на спящее лицо сына. — Но сначала мне нужно его вылечить.
*******
Но это был не конец истории, она лишь перешла в новую, более изощренную фазу. Через несколько дней, когда Костя уже поправился и пошел в школу, фрау Хубер начала свою атаку. Посыпались письма, требования встреч, намеки на "глубинные психологические проблемы" Кости, которые она, "профессионал", разглядела. Пиком стало настойчивое требование — подписать отказ от врачебной тайны, чтобы она могла "лично пообщаться с его врачом".
Натка, измотанная до предела новыми, свалившимися на нее, бедами, рыдала в подушку, стараясь не разбудить сына. Они снова делали из ее умного, живого мальчика "больного идиота". Одна бессонная ночь, вторая. Она начала пить успокоительное, чтобы просто уснуть.
Именно в таком состоянии она написала Владимиру в Харьков. Его ответы были жесткими, но точными. "Они объединились против тебя. Найди покровителя, выше по статусу". "Трансформируй ярость во что-то нейтральное, а то она сожжет твою энергию, а тебя разрушит".
Он был прав. Ярость горела внутри, выжигая душу, но не решала проблему. Нужна была холодная, расчетливая стратегия.
И она ее нашла. Взяв себя в руки, она пришла к Йохану и, без истерик, изложила ситуацию. Не как жалобу, а как отчет о проблеме на стройплощадке: "Вместо того чтобы укрепить слабое звено, его хотят демонтировать, потому что оно требует большего внимания".
Йохан, выслушав, кивнул.
— Дайте мне данные школы.
На следующий день он отправил с курьером официальное письмо на бланке архитектурного бюро. В нем запрашивалось разъяснение инцидента в Рюдесхайме и выражалась "глубокая озабоченность" методами педагогической работы практикуемым некоторыми преподавателями. Копия письма ушла в городское управление образования.