Вернувшись в комнату, она застала видео-звонок от Пауля. Он был дома, за его спиной виднелась уютная гостиная, а не строгий кабинет.
— Знаешь, я сегодня говорил с Майклом о переезде“, — начал он без предисловий. — Сказал, что есть страна, где можно гулять в парке и есть шоколадные круассаны. И там есть мальчик, который собирает модели, как он.
— И что он сказал? - спросила Натка, садясь на диван и поджимая под себя ноги.
— Спросил, будет ли у него своя комната. Детская логика, — Пауль улыбнулся. — Я сказал, что мы постараемся. И знаешь, он улыбнулся. Впервые за месяц.
В его голосе звучало такое облегчение, что Натка почувствовала его физически — как теплое течение через океан, разделявший их.
— А я сегодня поняла, — тихо сказала она, глядя на него через экран, — что ты был прав. Настоящая крепость - не та, что с замками и стенами. А та, что состоит из людей, которые тебя любят. И я... я готова строить такую крепость. Вместе.
Они смотрели друг на друга - уже не как два израненных солдата в окопах, а как архитекторы, нашедшие, наконец, общий чертеж своего будущего.
— Я подам документы в институт в понедельник, — сказал Пауль. — И начну процесс оформления виз.
— А я, — ответила Натка, — закончу проект набережной. Как символ. Мост между прошлым и будущим.
Они говорили еще час - не о проблемах, а о планах. О том, как обустроить сад. О том, как подружить Костю и Майкла. О школах и парках. Обычная жизнь, которая наконец-то перестала быть для них недостижимой роскошью.
Когда Натка легла спать, впервые за многие месяцы ей не хотелось прислушиваться к ночным звукам. Она просто закрыла глаза и утонула в глубоком, спокойном сне, где не было ни теней прошлого, ни страха перед будущим.
Пустота после битвы заполнялась — тихо, неспешно, как весенний ручей заполняет пересохшее русло. И в этой тишине уже слышался гул новой жизни — той, что они выстроят своими руками.
*******
Город был похож на развороченное нутро мертвого зверя. Воронки, завалы из кирпича и искорёженного металла, въедливый запах гари и тления. Александр, пьяный до одури, шатался по просеке, пробитой снарядами, между руинами когда-то жилого квартала. Его форма была грязной, лицо — обветренным и опухшим. В глазах стояла тупая, животная злоба. Злоба на всех: на тех, кто его сюда послал, на тех, кто сопротивлялся, на весь мир, который вдруг перестал подчиняться.
Он пнул ногой обломки детской коляски, что-то бормоча себе под нос. В кармане у него лежали чужие часы, сорванные с руки у старухи в подвале, которая не хотела отдавать свои консервы. “Тварь.… Все они твари…“
Внезапно его внимание привлекла легковая машина, пытавшаяся осторожно объехать завал. Старая “Лада“, битком набитая людьми и узлами. Гражданские. Беглецы.
Что-то щелкнуло в его воспаленном мозгу. Добыча. Возможность выместить свою бессильную ярость.
— Стояти! — он загородил путь, подняв автомат. — Перевiрка документів!
Из машины вышла женщина, глаза ее были белыми от ужаса.
— Будь ласка, ми просто їдемо.… Діти…
— Мовчати, наволочь! — он подошел ближе, заглянул в салон. Там сидели двое детей, притихшие, с огромными испуганными глазами. И пожилой мужчина. — Вороги! Диверсанти! Усі звідси пішли!
Он начал рыться в их вещах, выбрасывая, из багажника, на землю, жалкие пожитки. Его трясло от адреналина и смеси дешевого самогона с амфетаминами. Он чувствовал себя богом и палачом в этом аду, который сам же и создавал.
— Будь ласка, пане захисник — снова взмолилась женщина, — у нас нічого немає…
Внезапно из-за угла разрушенного дома вышли несколько человек в камуфляже, не похожем на его. Они двигались быстро и тихо, как тени. Ополченцы.
Александр, не разобравшись, вскинул автомат и дал очередь по машине. Стекло заднего окна разлетелось осколками. Раздались крики детей.
— Прекрати! — крикнул один из ополченцев, молодой парень с перекошенным от гнева лицом. — Ты что делаешь, ублюдок?!
Но Александр уже не слышал. Он в безумном упоении расстреливал машину, пока магазин автомата не опустел. Потом стоял, тяжело дыша, и смотрел на результат. Тишина. Потом — тихий детский плач.
Один из ополченцев, не высокий, спокойный, подошел ближе. Он смотрел на Александра с холодным, безразличным презрением, каким смотрят на бешеную собаку.
— Узнал тебя, сволочь, — тихо сказал он. Помнишь меня? Знакомились когда-то, до войны, в другом мире. — Натка… Костя…
Александр, услышав эти имена, вздрогнул. Протрезвел на секунду. В его глазах мелькнул страх. Но было уже поздно.
Ополченец не стал его пытать или стал мучить. Война уже сделала это. Он просто поднял свой автомат. В его взгляде не было злости, а лишь осознание необходимости. Это была работа, которую кто-то должен был сделать, чтобы война прекратилась.