Он снова показал, и на этот раз Пауль уловил движение. Второй скворечник получился уже аккуратнее.
— Прогресс, — скупой на похвалу отец Натки кивнул. — Можешь еще шлифануть края, чтобы птицы не занозили лапки.
Потом, Натка с мальчиками красили готовые скворечники. Костя выбрал ярко-синий цвет, Майкл — зеленый. Краска капала на траву, мальчишки были перемазаны сами, но счастливы.
— Мама, а как по-немецки “синица“? — спросил Костя, старательно выводя кисточкой контур окна на своем скворечнике.
— Meise, — ответила Натка. — А синичка — das Meisen.
— Майзен, — старательно повторил Майкл, и все засмеялись, потому что это звучало почти как его имя.
Вечером, когда работа была закончена, они устроили небольшую церемонию. Пауль залез на стремянку и прибил первый скворечник — синий, работы Кости — к старой яблоне. Потом — зеленый Майкла. Последний, самый аккуратный, который они делали вместе с отцом Натки, занял место на клене у входа в сад.
— Теперь у птиц будет свой дом, — с удовлетворением сказал Костя, глядя на их творения.
— Как и у нас, — тихо добавил Майкл.
Пауль слез со стремянки и подошел к отцу Натки.
— Спасибо, — сказал он просто. — Вы настоящий мастер.
— Пустяки, — отмахнулся старик, но было видно, что комплимент его тронул. — У нас... в Советском Союзе, каждый школьник такое мог сделать. — Он посмотрел на Пауля, и в его взгляде появилась улыбка. — Ты тоже справился.
Это “ты тоже справился“ относилось не только к скворечнику. Оно касалось всего — переезда, заботы о детях, того, как Пауль вписался в их семью. Это было окончательное признание.
Когда стемнело, они зажгли гирлянды на террасе и устроились там с чаем. Сквозь открытое окно доносился смех мальчиков, которые уже готовились ко сну. Натка смотрела на сад, где в темноте угадывались скворечники, на огни дома, на лица своих родных. И чувствовала, как в ее душе становится тепло, тепло.
Они не просто переехали в новый дом. Они посадили свой сад. Они стали семьей в самой что ни на есть плотной, осязаемой реальности. И каждый гвоздь, вбитый в стену их дома, каждый цветок в саду, каждый скворечник на дереве был не просто предметом. Он был их общей победы над одиночеством, над страхом, над разлукой. Символом того, что даже самые хрупкие вещи — как доверие ребенка или привязанность пожилого человека — могут стать прочнее стали, если за ними ухаживать с любовью и терпением.
*******
Осень вступила в свои права, окрашивая виноградники на склонах Мозеля в огненные багряные тона. Однажды вечером, когда Натка разжигала камин, а Пауль проверял уроки у мальчиков, в телефоне Натки всплыло имя Нины. Она вышла на террасу, где уже пахло ночной прохладой и дымком.
— Наташ, ты смотришь новости? — голос подруги звучал радостно, но в нем присутствовала нотка печали. — Кажется, все закончилось. Подписали какие-то соглашения. Война... закончилась. Нацистов снова загнали под землю. Евросоюз, как проигравшая сторона, должна выплачивать репарации и предать суду чиновников разжигавших эту бойню. Теперь и здесь начнется “веселая жизнь“.
Натка прислонилась к холодному перилам, глядя на огни своего города, своего дома.
— Я знаю, — тихо ответила она. — Видела.
— А ты... ты не думаешь... — Нина запнулась, не решаясь договорить.
— О возвращении? — Натка закончила за нее. Она обернулась и через стеклянную дверь увидела свою семью: Пауля, объясняющего что-то Майклу, Костю, рисующего за столом, отца, читающего книгу у камина. — Нет, Нина. Не думаю. Мой дом теперь здесь.
В трубке повисло молчание.
— Я понимаю, — наконец выдохнула Нина. — И... я тебе завидую. По-хорошему. Пенсию теперь не платят и пособия для беженцев отменили, а возвращаться... не к кому и некуда. Одни руины. Не знаю, что делать теперь.
В ее голосе была такая бездна тоски, что у Натки сжалось сердце.
— Приезжай к нам, — твердо сказала она. — Хоть на время. У нас тут есть гостевая комната. И сад, и воздух чистый. Поможешь мне розы на зиму укрывать. А там подыщем тебе жилье и работу.
Они поговорили еще несколько минут, и, положив трубку, Натка не сразу вернулась в дом. Она стояла в прохладном осеннем воздухе и думала о причудливых поворотах судьбы. Война, отнявшая у нее прошлое, подарила ей настоящее. Подарила этот дом, этого мужчину, эту новую, сложную, но настоящую семью. И теперь, когда на ее родине наступал мир, она не испытывала ничего, кроме тихой грусти и чувства полной принадлежности этому месту на другом конце Европы.