— Ну что, сеньора архитектор, готова к рекогносцировке? — Пауль снял их ручную кладь с полки, и в его голосе слышалась легкая, почти мальчишеская нотка, которую Натка не слышала с их первого приезда.
— Готова, доктор, — улыбнулась она в ответ, чувствуя, как странное напряжение начинает отступать, сменяясь любопытством.
Они взяли машину на прокат, и Пауль повел ее по трассе, ведущей на юг, к тому самому месту. Пейзажи за окном были до боли знакомы: выжженные солнцем холмы, белоснежные домики поселков, синяя полоса моря вдали. Но Натка смотрела на них иными глазами. Глазами не беглянки, ищущей укрытия, а человека, который смотрит на чертеж давно построенного здания.
Отель оказался тем же самым. Тот же заросший бугенвиллией фасад, тот же запах моря и кофе в лобби, та же улыбчивая, все понимающая администраторша. Их заселили в номер. Не в тот, что был тогда. Пауль, намеренно, забронировал другой - с видом не на море, а на горы.
— Чтобы не было искушения играть в те же самые роли, — пояснил он, ставя чемодан на подставку.
Они молча распаковали вещи. Действия были слаженными, привычными, как дома. Разве что воздух был другим, густым, обволакивающим, наполненным памятью.
Вечером они пошли ужинать в ту самую рыбацкую таверну на берегу. Сидели за тем же столом под растяжкой с лампочками. Ели ту же паэлью. Пили то же вино.
Но все было иным.
Тогда они говорили, забрасывая друг друга словами, как спасательными кругами. Теперь могли молчать, и тишина между ними была комфортной, наполненной совместно пережитым.
Тогда его прикосновения были требовательными, почти отчаянными. Теперь он просто положил руку на ее ладонь на столе, и этого было достаточно.
Тогда море перед ними было символом бесконечности и бегства. Теперь Натка смотрела на него и думала о другой воде — о спокойном, величавом течении Мозеля, о котором, она знала, сейчас вспоминают их мальчики, сидя с дедом у камина.
— Страшно? — вдруг спросила она, отодвигая тарелку.
Он понимающе поднял на нее взгляд.
— Было. В самолете. Боялся, что мы найдем здесь только призраков. А оказалось…
— …что призраков нет, — закончила она. — Есть только мы. Другие.
Он кивнул, и в его глазах читалось облегчение. Да, они вернулись в место, где когда-то разыграли страстную драму двух сбежавших от реальности людей. И обнаружили, что те актеры давно ушли со сцены. Остались только они — Натка и Пауль. Он — с сединой у висков и новыми морщинками вокруг глаз, она — с кольцом на пальце и незыблемым спокойствием в душе. Они приехали не за страстью. Они приехали за подтверждением. И получили его.
На обратном пути в отель они шли по пустынному пляжу. Песок был прохладным, волны накатывали с ленивым шелестом. Они просто шли рядом, их плечи изредка соприкасались.
— Знаешь, о чем я думаю? — сказала Натка, останавливаясь и глядя на лунную дорожку, протянувшуюся к горизонту.
— О том, что мы могли бы остаться здесь тогда? — предположил Пауль.
— Нет. О том, что если бы мы остались, ничего бы из того, что у нас есть сейчас, не случилось. Не было бы нашего дома. Не было бы того вечера, когда Костя показывал Майклу, как клеить модель. Не было бы того утра, когда папа учил тебя делать скворечник. — Она повернулась к нему. Ее лицо в лунном свете было серьезным и прекрасным. — Мы построили нечто гораздо более прочное, чем страсть. Мы построили нашу собственную жизнь. Со всеми трещинками и потёртостями. И она оказалась прочнее гранита.
Он не стал ничего говорить. Просто поднес ее руку к своим губам и поцеловал то место, где золото кольца соприкасалось с кожей. Этот жест был красноречивее любых клятв.
*******
Вечернее солнце, теряя дневную ярость, разливало по их номеру густой, медовый свет. Воздух был неподвижным и тяжелым, напоенным запахами цветущего жасмина с внутреннего дворика и далекого, едва уловимого дыхания моря. Сквозь полуоткрытые ставни в комнату ложились длинные, узкие полосы тени и света, превращая простой интерьер в подобие картины старинного мастера — где каждая пылинка, парящая в луче, казалась значимой.
Они стояли посередине комнаты, не касаясь друг друга, и в этом молчаливом ожидании было больше напряженности, чем в любой страсти. Он медленно, давая ей время отступить, приблизил ладонь к ее лицу, но коснулся не кожи, а лишь пряди волос, выбившейся из ее прически. Шелковистая прохлада волос на его пальцах была таким же откровением, как и первое прикосновение. Это был жест узнавания, будто он заново убеждался в ее реальности.