Она ответила ему так же — не бросилась в объятия, а подняла руку и кончиками пальцев провела по новой, глубокой морщине у его глаза, той, что появилась за месяцы судебных тяжб и бессонных перелетов. В этом прикосновении не было жалости, было понимание. Они изучали друг друга, как читают давно забытую, но дорогую книгу, находя на знакомых страницах новые, пронзительные смыслы.
Их губы встретились без спешки, в почти торжественном ритме. Этот поцелуй был не бегством от мира, а возвращением — к себе, друг к другу, к тому единству, которое не надо было доказывать криком. Он был тихим, глубоким, вкусом теплой кожи, слегка соленой от морского ветра, и безмолвного согласия на все, что ждало впереди.
Одежда медленно, без суеты, опустилась на пол. В сгущающихся сумерках их нагие тела, лишенные подростковой стыдливости, с отпечатками прожитых лет, шрамами и родинками, казались не объектом желания, а продолжением того честного диалога, что они вели все эти месяцы. Он вел ее к кровати, и его рука на ее спине была не властной, а опорной — твердой и надежной, как стена в их общем доме.
Их соединение было не взрывом, а медленным, почти невыносимо острым растворением друг в друге. Здесь, в этой комнате, где за окном пели южные цикады, не было ни прошлого, ни будущего. Было только безошибочное знание тел, наслаждающихся друг другом, и тихие, прерывистые выдохи, больше похожие на признания, чем на стоны. Это была не страсть, требовавшая выхода, а потребность запечатлеть мгновение полного слияния, где уже невозможно было понять, где заканчивается он и начинается она. Когда электрическая волна наслаждения отступила, оставив после себя лишь ровное, спокойное тепло, они еще долго лежали, сплетенные в темноте, слушая, как бьются в унисон их сердца, и понимая, что поставили последнюю, жирную точку в одной истории, чтобы с чистого листа начать новую.
На следующее утро они совершили еще один ритуал — поднялись на тот самый утес, с которого когда-то смотрели на закат, обещая друг другу начать все с чистого листа.
Ветер был таким же сильным, сбивающим с ног. Вид — таким же захватывающим. Но Натка, стоя на краю, не чувствовала ни головокружения, ни жажды бегства. Она чувствовала только твердую почву под ногами и надежное тепло руки Пауля в своей ладони.
— Мы и есть наш самый главный проект, — громко сказала она, чтобы перекрыть ветер. — И он удался.
Он улыбнулся:
— Самый сложный и самый красивый из всех, что мне довелось воплотить.
Они простояли так еще несколько минут, глядя на бесконечную синеву, и затем, по молчаливому согласию, развернулись и пошли обратно к машине. К дому. К их настоящей, выстраданной и бесконечно дорогой жизни.
Обратный перелет был легким, почти невесомым. Казалось, они оставили в Испании некий груз, и теперь возвращались на родину, ставшую им по-настоящему родной, совершенно другими — свободными и цельными.
*******
Когда такси свернуло на их улицу, и дом на холме показался в окне, Натка почувствовала, как что-то приятно сжалось в груди, занимая свое окончательное, раз и навсегда предназначенное место. Они были дома.
Их встретил хаос, пахнущий вкусняшками и счастьем. Костя и Майкл, не стесняясь, повисли на них обоих сразу, глаза их сияли. Мать Натки, не отрываясь, помешивала что-то на кухне, бросив на них быстрый, оценивающий взгляд — все ли в порядке? Отец, сидя в кресле, лишь кивнул, но по тому, как он отложил газету, было ясно — он тоже скучал.
И вот они, все шестеро, сидели за большим кухонным столом, и мальчики наперебой рассказывали о своих приключениях за эти дни, а родители вставляли реплики, и пахло маминым яблочным пирогом, и за окном медленно садилось солнце, окрашивая скворечники в золотистый цвет.
Натка смотрела на их пестрое, шумное, настоящее счастье — и ловила взгляд Пауля. Никаких слов было не нужно. Они оба знали — их путешествие в прошлое завершилось. Оно стерло последние тени и окончательно утвердило их в том, что единственное место, где они хотели быть, — это здесь. В этом доме. В этой семье. В этой жизни, которую они, как два талантливых архитектора, спроектировали и возвели сами. И дороже этой постройки во всем мире для них не существовало.
Глава 22
Их вечерний ритуал не изменился. Помыть посуду, проверить уроки, уложить мальчиков. Но теперь в каждое действие было вплетено новое, прочное чувство — абсолютного, не требующего доказательств духовного родства. Когда Пауль помогал Майклу с немецким, а Натка читала Косте вслух русские сказки, их взгляды пересекались через комнату, и в этих мгновениях был целый мир, который им больше не надо было делить с прошлым.