(- Авва дал мне имя, которое записал на бумажке и хранил в нагрудном кармане халата, - Триш тепло улыбнулась. – Для всех остальных, включая Маргариту, моё имя было «Сеттимо»… Когда я родилась, на Ферме уже было шесть детей. У всех вместо имён также были порядковые имена.
Внутри у Джотто всё заледенело – настолько страшным было само представление тех несчастных детей, которых использовали для опытов наравне со взрослыми, не имея в душе ни капли снисхождения к ним.)
Негласным девизом для всех детей на Ферме было – «Никакого детства».
Триш ощутила это на себе сполна: никаких игр, никакой дружбы и сказочных грёз о будущей профессии или замужестве.
Всё, о чём мечтали дети – увидеть то, что находится за забором с колючей проволокой.
Воочию узреть тот самый свободный мир, в котором люди вольны идти туда, куда хотят, и поступать, согласно собственным желаниям, а не чьей-то указке.
(- Когда ты с рождения живёшь по тюремному режиму, прерываясь лишь на беспричинные наказания или же очередные эксперименты, то не имеешь понимания жизни, - ведьма на несколько секунд прервалась, задумавшись о том, как бы лучше преподнести свои мысли. – В голове появляются совсем другие вопросы, сильно разнящиеся с тем, что возникают у обычных детей в таком возрасте, в роде – «Почему небо голубое?», да «Откуда берутся дети?». Скорее – «Кто я?», «Что я?», «Зачем я вообще существую?»…
Джотто поджал губы и закрыл глаза: проще, чем щёлкнуть пальцами и одновременно сложнее, чем прыгнуть выше головы – то, на что было похоже его представление о детских годах Триш и о том, как она стала такой, какой он видел её сейчас.
Страшнее, чем люди с искалеченной в детстве психикой, были только дети, которые изначально имели искажённое мировоззрение и неправильное мироощущение.
Им не к кому было обратиться за помощью. Для них было совершенно нормальным то отношение, которое даже сейчас, в этом старом для Холмс времени, нельзя было считать приемлемым.
- Я не знала никого из других детей лично. Нам не разрешали находиться в одном помещении – считали, что это плохо повлияет на нашу магию, - Триш положила голову на колени и сомкнула веки: от чего-то, этот рассказ изнурял её.)
Освальд Холмс променял собственную свободу (даже обычное перемещение по территории Фермы без надзора дорого стоило) и доверие руководителей, а также своих «коллег», в обмен на отцовство. Он старался учить свою дочь правильным вещам и пытался создавать для неё моменты маленького счастья, чтобы хоть как-то компенсировать этому ребёнку то, принадлежавшее ему по праву рождения, что было отнято им самим.
Ад продолжался на протяжении девяти последующих лет – на плечи пожираемого чувством вины за то, что как бы он ни старался, не мог оградить Триш от всех ужасов Фермы, Освальда свалилось ещё одно несчастье, отразившееся теперь и на его чаде.
Девочку впервые постигло разочарование – но не горечь или боль – от утраты родного человека: Маргарита Бергер скончалась от тяжёлых травм, не совместимых с жизнью, не дожив до своего тридцатилетия. Её последние слова, написанные на клочке бумаги в подобии предсмертной записки, Холмс запомнил лучше, чем свою жизнь до Фермы:
«Загадай желание, когда я погасну».
(- Я не знала, что женщина, которая приходила ко мне раз в месяц и учила шить, была моей матерью. Марго никогда не смотрела на меня, как на свою дочь. Но когда авва рассказал… до сих пор не понимаю, что это было за ощущение. Не страшно или больно, но скорее… тоскливо? Я подумала, что хотела бы поговорить с ней побольше.
Её губы сложились в лёгкую, совсем не печальную, а скорее наоборот – мягкую и добрую улыбку. Джотто решительно не понимал этих её эмоций – он слишком хорошо знал, что значит терять близких и для него смерть родных людей отзывалась яростью, болезненными до слёз уколами в подреберье, но не безмятежной тоской, о которой так беззаботно говорила ведьма.
Но после этого он, кажется, стал понимать её лучше.)
Ещё несколько лет миновало с тех пор, словно один жуткий, непрекращающийся летаргический сон.
За это время Триш стала получать незаслуженные ничем наказания почти ежедневно, словно чем старше она становилась, тем ожесточённее относились к ней охранники.
И чем больше Освальд видел на её теле синяков, порезов и следов от инъекций, тем тяжелее ему становилось прятать свои слёзы от собственного чада.
(- … Я ненавижу темноту не потому, что меня долгое время запирали в чулане или что-то подобное, - колдунья стиснула зубы, как будто это было в силах избавить её от жгучих ударов под рёбра при одном воспоминании об этом. – … Всё случилось спонтанно – за несколько часов. В тот день я в последний раз видела хозяина Фермы. Он лично пришёл ко мне в камеру: схватил за волосы и оттащил в подвал, куда обычно кидали кандидатов на очередь в «Рай»…
Она замолчала и шумно вздохнула, крепко зажмурив глаза.
На деле трудно было бы предположить, что произошло там, но после всего того, что Джотто услышал, самое худшее всплыло в его сознании моментально. Он не верил в это до того самого момента, пока не увидел её лицо, когда Триш подняла голову.
- Не делай так, - тепло произнесла она, улыбаясь отчаянно и до слёз печально. – Мне хочется плакать, когда у тебя такое выражение лица.
Её слёзы высохли давным-давно.
Хотя, наверное, правильнее будет сказать, что на них у неё не было ни сил, ни времени, ни желания. Даже сейчас. Когда в душе зрела и наливалась силой вся обида и боль, копившаяся все те годы, что она провела в отчаянном страхе перед собой прежней и перед теми, кто мог открыть её тайны, хранившиеся глубоко-глубоко – на самом дне внутри души.
От этого сердце болело так сильно, что хотелось свести счёты с жизнью. Много-много-много раз.
- Это могло произойти с любым… В этом нет ничьей вины. Просто так вышло.)
Сейчас, когда Триш думала об этом, она понимала – Освальд знал, что их в скором времени выпустят на свободу. Он узнал об этом за несколько недель до того, как на Ферму нагрянул отряд вооружённых до зубов агентов из неизвестной организации.
(- Кто вас спас? Полиция? – Джотто придвинулся ближе к тому месту, где сидела Холмс.
Девушка отрицательно качнула головой и с лёгкой полуулыбкой пальцем молча указала на гобелен, висевший на стене, позади Примо.
Мужчина на мгновение обернулся и его глаза широко распахнулись от удивления.
Получается, что их – Триш и Освальда – спасла… Вонгола?
- Вонгола Ноно и его подчинённые сравняли Ферму с землёй и засыпали все её подземные лаборатории в тот же день, что освободили нас. К тому времени госпиталь, с которым этот исследовательский центр был связан, уже был уничтожен, а все причастные к этому делу лица схвачены: кого-то убили за попытку сопротивления, кто-то сдался добровольно и сел в тюрьму. Хозяин Фермы получил несколько пожизненных сроков: за насилие, киднеппинг, массовые убийства, торговлю органами и нелегальные опыты над людьми… Видел бы ты, сколько людей собралось у здания суда…)
Сотни или даже тысячи убитых горем родственников и друзей тех, кто был похищен и умер напрасно, столпились у здания суда в день вынесения приговора. Они, словно единый живой организм, со слезами на глазах кричали, чтобы всех до единого, кто был причастен к смерти жертв чужой злобы и жажды денег, прилюдно казнили на главной улице города.
(- Самое странное, что Глава Ковена даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти хоть кого-то из моих братьев и сестёр ещё раньше, когда эти похищения по всему миру только-только начались. Я уверена, если бы он захотел, то найти нас ему бы не составило труда…. Но теперь кто мне может ответить?
Ведьма тоскливо выдохнула и замолчала.
Дальше рассказывать не имело смысла: Джотто уже знал о докторе Игнацио, а помимо этого никаких ранящих её саму тайн не существовало и в помине.)
Тот кошмар закончился, оставив после себя руины: разрушенные жизни, реки слёз за бесцельно погибших, бесконечную вереницу вопросов без ответов, почти пять лет скандальных статей, телевизионных передач, книг и фильмов по мотивам реальной истории. И сотни пустых могил, для которых было возведено отдельное кладбище.