Леер взглянула внутрь, морщась от затхлости, и ощутила, как ее рот беспомощно открывается и закрывается.
– Ну конечно, конечно! – она даже засмеялась от удовольствия и ощутила на щеках горячие слезы.
В изголовье неплохо сохранившейся мумии в боевом облачении лежало то, от чего Леер бегала всю сознательную жизнь. Она взглядом попросила у Десятой Матери разрешения – и та кивнула. Почему-то Леер показалось важным спросить ее. Она просунула руку, достала и вскинула над головой печать Торольва: флейту из кости дракона.
Глава 13. Во чреве «Нагльфара»
Прошло три дня, а Эгира все еще не обнаружили. Или старательно игнорировали. Суета вокруг «Нагльфара» напоминала растревоженный улей. В прицел снайперки модели «Поленица» он видел, как в доках снуют рабочие, как по льду замерзшего Ифинга постоянно движутся бронированные машины. Хейм не торопился: казалось, что его совершенно не волнует, что сейчас, пока Матери заняты драуграми, самое время для захвата Имин Рёга.
Эгир моргнул воспаленными от недосыпа глазами, откинул со лба светлые пряди волос и снова прильнул к прицелу, рассматривая поставку оружия из «Цваральга». Заключительная партия, похоже. Он лежал на животе в запорошенных снегом кустах и прошлогодней траве. Белое пальто защищало его не только от холода, но и от нежелательных глаз.
С тех пор как Сифрон Ангейя раскололась, у Эгира было не так-то много времени, чтобы изменить тщательно спланированную операцию. Первоначально он просто хотел с помощью одного из агентов-инженеров взорвать «Нагльфар», но теперь это не представлялось возможным. Если броненосец-духовник взлетит на воздух, то неизвестно, как это повлияет на Утгард и город. Эгир не собирался править руинами, поэтому придется действовать тоньше: выманить Хейма из корабля и сломать печать гигантского духовника. Но для начала предстояло выяснить, как она выглядит.
Снова порошило. Прикосновения снежинок к лицу напомнили ему весну после долгой зимы много лет назад. Тогда его отец все еще походил на человека, мать была жива, а Мать Ринфе правила Домом Иргиафа твердо и дерзко. Отец взял его на регату, проходившую после ледохода. Они стояли вместе со всеми и наблюдали, как лодочки с разноцветными парусами скользят по Ифингу, пытаясь обойти друг друга, но больше всего кораблики хотели покрасоваться. Толпа, уставшая от зимы, бесновалась, приветствуя буйство цвета.
Эгир, стиснутый рамками воспитания и собственной стеснительностью, сначала испугался, но потом, видя, что никто не обращает на него внимания, робко улыбнулся и попробовал подпеть какофонии, которую выводили три оркестра. Его голос терялся в шуме, и, несмотря на сжимающую его ладонь стальную руку, Эгир почувствовал себя свободно. Правда, подпрыгивать в такт он не решился. Он был нескладным светловолосым мальчиком, бледным и болезненным на вид, боящимся лишний раз взглянуть на взрослых. Благодаря переменчивому настроению отца он умел определять, ждут от него в данный момент покорности и почтительности или дерзости и надменности, присущей Иргиафам. Он обожал своего отца: аура власти, силы, железной уверенности, жажда знаний, харизма вели за ним многих. Отец быстро привязывался к людям, но так же быстро остывал, выкидывая их, как сломанные игрушки. Он побаивался своего отца: его вспыльчивости, его холодного равнодушия и презрения к слабым. Военная карьера Хейма складывалась плохо, а то, что он ветеран «Регинлейва», никого не волновало. Неудачи плохо вязались с фамилией Иргиафы. Хейм не прощал слабостей не только другим, но и себе. Эгир помнил, как почти сразу после регаты к этим двум чувствам добавится еще одно: ненависть. Эгиру исполнится семь – рекомендуемый возраст для запечатления духа, – и в течение этого года ему придется запечатлеть девятерых и восемь раз разорвать связь. Отец считал, что все эти духи были недостаточно сильными для сына Иргиафы. Но на регате Хейм тепло улыбался, крепко сжимая руку Эгира и смотря на него сверху вниз. Словно строгое, но справедливое божество, скорое и на милосердие, и на расправу.
Где-то рядом тяжело рухнул снег. Эгир тихо и быстро отполз от снайперки и едва успел вынуть меч, как на него обрушился удар булавы. Сила атаки была такой, что боль отдалась даже в плечах. Эгир с усилием отвел клинок и перекатился в снежной каше, мгновенно вскакивая и перехватывая меч удобнее. Перед ним стояла хельхейм: огромная богатырша под два метра ростом, с густой растрепанной косой, золотой, как солнце, в облегающих могучие ляжки штанах от военной формы и белой футболке, поверх которой на теплом красном жилете с золотой каймой была перевязь с пятью разными ножами. За спиной – круглый щит. Эгир ее знал.