Вечером, когда солнце спускалось к горизонту, окрашивая небо и облака в розовый цвет, Кагерасу сидел с ногами на кровати в своем купе и смотрел в окно. Брес и Лорел доигрывали партию в наперстки. Альв выигрывал, но турс не сдавался, бормоча, что этот расклад еще ничего не значит. На Каге вроде бы не обращали внимания, но стоило ему пошевелиться, как его тюремщики тут же вскидывали головы, будто бы он мог сбежать. Был бы с ним духовник, Гиафа попытался бы прорваться, но сам оставил вещи в обмен на жизнь Маршала. Сейчас он с некоторым сожалением понимал, что поддался внезапному порыву. Всю жизнь он просчитывал наперед не просто поступок, а жест и взгляд. Он знал, что хочет от него отец, что ждет мать или другие члены семейства Гиафа. Он делал то, что требуется, и получал то, что рассчитывал. Это давало иллюзию контроля над жизнью и привело к тому, что малейшее отклонение от плана оборачивалось паникой. Локи Ангейя… не вписывалась в понятия «контроля» или «спокойствия», она разбила его призрачный, искаженный мир и собрала как надо. Поэтому Кагерасу впервые за шесть лет поговорил с матерью откровенно, поэтому она заплакала и рассказала ему все о проектах Хейма и отца, поэтому он понял, что должен найти сестру.
«Что я могу сделать, сынок?» – прошептала Ран, сложив руки на коленях.
Они сидели в кабинете Эгира, где огромная карта Игга все еще хранила старинные названия. Единственная слабость отца – хелевы карты. О них он беспокоился сильнее, чем о собственных детях. Маленьким Каге и Рейвен прилетало, если они заходили в кабинет без спроса, и не дай духи что-нибудь передвинуть. Взгляд Каге скользнул по корешкам книг и запнулся о сборник сказок.
«Помнишь, ты читала мне сказку о силаче Ло, которого обманул хитрый торговец? У Ло были волшебные волосы, заплетенные его матерью и сотней девушек его деревни в сотню кос и дающие силу сотни человек. Но волшебство это работало до тех пор, пока Ло не знал об этом. Он думал, что эта сила дарована богами. Он побеждал в каждом бою, и все ставки против попадали в его карман. Каждый раз, когда Ло возвращался в деревню с выигрышем, мать наказывала, чтобы он берег волосы, расчесывала и заплетала косы заново. Волосы душили его, давили, и трудно ему приходилось. Каждый раз Ло обещал, но сам был беспечен и в косы его попадали колючки, веточки и птичьи гнезда. Однажды хитрый торговец, проигравший солидный куш, подслушал наставление матери и решил обманом лишить Ло волос и забрать свои деньги. Он притворился немощным стариком и попросил его волосы, чтобы сплести себе плед. И Ло, несмотря на обещание матери, пожалел старика и отрезал волосы. Тут же лишился он своей силы, и кучка нанятых торговцем бандитов избила его и отобрала деньги. Но Ло не жалел. Он сделал хороший поступок, не выполнив обещание матери. Впервые в жизни он был свободен».
Ран сжала руки в кулаки. Ее бледное красивое лицо с огромными синяками под глазами выражало скорбь и раскаяние.
«Отрежь мои волосы, мама».
Когда последняя прядь упала на пол, Кагерасу понял, что мама плачет, но ее руки были тверды.
«Прости, что не уберегла ни тебя, ни ее».
Кагерасу покачал головой, не зная, что сказать. Ему не нужны были ни ее сожаления, ни оправдания. Сделанного не вернуть, но будущее зависит только от него.
«Береги себя, мой сын, – Ран крепко обняла его и долго не решалась отпустить. – Помни, что ты варден-защитник, сын Ран Гиафы и внук Дракона Монотари».
«Я буду помнить».
Пересекая великий лес Кад Годдо, поезд замедлился по принятому Церковью Девяти закону. Лес был древним, старым и простирался очень далеко на запад, служа естественной границей между Срединными землями и Свартальхеймом. Мощная река брала свое начало в Трех Сестрах, делила лес пополам и впадала в море. Дикие духи все еще бродили в этих священных местах, поэтому-то сварта с трудом проложили железную дорогу. Сидя за стеклом, на удобной кровати, Каге даже без духовника ощущал незримое присутствие духов, а в бледно-оранжевых цветах тисовых деревьев ему чудились их глаза. Передернув плечами, он заставил себя не пялиться в переплетение ветвей, но на лбу все равно выступила испарина. Опыт с открытием Утгарда без духовника словно переломил что-то. Каге стал острее ощущать границы между мирами, и его самого будто половинило. Дергая завязки платка на руке, он скрипнул зубами, размышляя, как остаться наедине с Мистой, чтобы хотя бы попытаться поговорить. Вагонов в поезде осталось-то всего пять, но он не знал, в котором она находилась. Оставалось только выжидать и наблюдать.