– Это не ответ.
– Собой, тупица. Я хочу быть только собой. Разве ты хочешь не того же? Представь, если сложить нашу силу!
Каге снова глянул на зеленый платок на руке. Рейвен перехватила его взгляд и понимающе усмехнулась.
– Это платок твоей дамы сердца? Это она внушила тебе храбрость? Которой не хватило, чтобы сбежать тогда со мной?
Это его разозлило. Рейвен ничего не знает и только пытается поддеть и оскорбить. Никогда не считалась с его чувствами, срывала на нем свою злость и обиду, а он смотрел ей в рот, как на божество.
– Она не называла меня трусом. Она сказала, что не фамилия делает меня Гиафой, а я делаю ее собой. А я не трус. Не тупица. Не идиот и не слабак. Мне было десять. Бояться убежать из дома в десять лет – это не слабость. Бояться наказания – это не слабость. Я не слабый! Я не второй за тобой. Я не твоя тень!
Каге почти проорал последние слова и закашлялся, чувствуя не удовлетворение, а опустошение и першение в горле. Рейвен посерьезнела, стала отстраненной и холодной, как тогда в Доме Ангейя. Молча, все еще держа нечто, завернутое в пиджак, она развернулась на каблуках и полезла наверх.
Когда дверь-портрет хлопнула, Каге содрогнулся, прикрыл глаза и ощутил, как по щеке скатилась слеза. Он вытер ее грязной от пыли рукой. Духа он больше не чувствовал. Дух был в том, что с собой унесла Рейвен.
Остаток ночи Кагерасу проспал без сновидений. Проснулся разбитый, с болящей головой и шеей и желанием на кого-нибудь наорать. Но, увы, орать на альва было бесполезно, а турс куда-то подевался. Ночное происшествие казалось чем-то далеким, будто бы происходило во сне, а не несколько часов назад.
Лорел распахнул шторку, и лучи яркого солнца ударили по глазам. Жмурясь, Каге с трудом сел, придерживая ноющую голову. Альв тут же оказался рядом и прикоснулся холодными руками к его вискам. Его глубоко посаженные черные глаза выражали искреннюю заботу. Гиафа дернулся.
– Стой! Я помогать, помогу, – проворковал Лорел. Сопротивляться не было сил. Каге прикрыл глаза и через минуту понял, что боль ушла куда-то на периферию, оставив легкое ощущение тошноты.
– Ты целитель? – спросил Каге, когда альв отошел, спрятав руки в рукава рясы. Наверное, он должен был заметить, но альв был таким чуждым, что за его обычно странной аурой целительную не увидел.
– Немного. Учился в монастыре. Давно было. Молод, как ти, глуп, наивен. Хотел помогать, спасать тела и души.
Каге невольно усмехнулся.
– И как, получилось? – Он уже натянул штаны и заправил футболку. Снял недосушенные носки с батареи и, морщась, скептически рассмотрел неотстирывающиеся грязные разводы.
Альв указал на свою наполовину бритую голову и пожал плечами. Это могло значить и «да», и «нет», а у Каге не было желания выспрашивать. Зашнуровав кроссовки, он вышел в коридор, чтобы столкнуться в дверях ванной с ужасно выглядящей Мистой: опухшая, с синяками под покрасневшими глазами. На завтрак Шимус привел их в библиотекарскую столовую, где их уже поджидала остывшая яичница, тосты, сыр и чай. В конце трапезы появился Брес, быстро закинул в себя еду, перекинулся с альвом, пьющим свой кофе, парой тихих фраз и снова ушел.
– Что случилось? – спросил Каге. – Где Рейвен?
Альв пожал плечами, а Миста просветлела и впилась зубами в тост с аппетитом, которого раньше Каге за ней не замечал. Напоследок Шимус раздал по куску пирога с жимолостью, и Кагерасу почувствовал себя намного лучше. Их трапеза была почти светской: Шимус вел с Лорелом неторопливую беседу о монашеской паломнической жизни и устройстве альвхеймских монастырей.
Изнывая от скуки в пыльном библиотечном зале после завтрака, Каге рассматривал раннехеймские трактаты и жития церковников. Ребячески переставил несколько томов местами, полистал исторические хроники короля Хели по прозвищу Синезуб и в итоге упал за стол у распахнутого окна, за которым небо снова готовилось к дождю. Миста уныло сидела на неудобной скамье, подобрав под себя ноги, и развлекалась, ковыряя духовником деревянный стол. Ее пшеничные брови на бледном лице хмурились над светло-голубыми глазами, и только подживающие синяки придавали ему хоть какой-то цвет. Ее незаметная прозрачность скрывала что-то, что он никак не мог разгадать. Это бесило. Каге понял, что нашлась возможность не просто излить раздражение, но и постараться понять эту неприятную девицу.
– Эй, воронья девочка. Миста. Не хочешь спарринг?
Она неохотно обернулась, не выражая энтузиазма.
– Зачем?
– Просто так. Для поддержания формы.
– У тебя нет духовника.
– Это неважно. Я справлюсь с тобой голыми руками, нифльхеймская сиротка.