Послышался звук, как если бы кто-то смачно сплёвывал на землю… холодную такую землю. Постепенно до меня дошло понимание, насколько моё тело замёрзло. Если верить ощущениям на мне не было никакой одежды. Колючие сосновые иголки и мох — вот на чём я лежала и боялась, очень боялась пошевелиться! Даже дышала с опаской.
— Ты, дурак, себя слышишь? Где тот постоялый двор, а где мы. Чего, зря мы эту шмару до самого солнцепёка пасли? Она две деревни преспокойно проехала, и вряд ли её не запомнили из-за такого яркого плаща-то. Да и добре люди на рожи капюшон эдак не натягивают. Так что пока деревенские на неё таращились, мордаху рассмотреть пытаясь, на нас вообще никто не поглазел. Это ж тракт, таких как мы оборванцев здесь до одури.
— Не-е… Всё равно мне неспокойно на сердце.
— Да какое там у тебя сердце, так и скажи, что очко играет!
— А и скажу, — не поддался на слабо некий мужик. — Для меня мокруха дело непривычное и учиться ногами дрыгать на виселице желания нет.
— Ну лады. Прикопаем. Только чем землю рыть, э? Руками? — голос был полон язвительности.
— Эм-м, — поставило замечание в тупик кого-то. — Эй, а что, если шмотки её мы с собой возьмём, позже от них нормально избавимся, а её саму того?
— Чего «того»?
— Ещё дальше в лес заволокём и валежником прикроем? Зверьё само справится, а без золота да одежонки, что она на себе таскала, кости никто не опознает.
— Да, так и сделаем.
Кто-то грубо ухватил меня за запястья и поволок не пойми куда. При этом мне вдруг сделалось так плохо, что, не иначе, я потеряла сознание. Голова всё же ужасно болела, а тут меня ещё и заболтало из стороны в сторону. И на самом деле хорошо, что всё вышло так. Колючий лесной ковёр, по которому меня тащили, немилосердно царапал моё многострадальное тело, а так… так я хотя бы ощутила только последствия. Сознание вернулось ко мне, лишь когда на лицо упала еловая ветвь. А после этого негодяи громкими хлопками отряхнули руки и, начиная беззаботно перешучиваться, предовольные ушли восвояси. Я слышала, как удаляются их шаги, но по‑прежнему не шевелилась. Теперь у меня на это просто‑напросто не осталось сил. Ужасная боль сперва не дала толком прийти в сознание, а затем мышцы начал сковывать могильный холод.
«Вот она — смерть», — ещё пронеслась в голове горькая мысль, прежде чем состояние безразличия окутало меня тихим саваном. Спокойствие и умиротворение затягивали на глубину, уносили все неприятные ощущения. Они стали чем-то неважным. Даже каким-то чужим. Я отдалялась от этого страшного мира, жестоко убившего меня. Казалось, мне довелось подняться из собственного тела и теперь, глядя на него, я отчётливо видела, что из-под еловых веток и опавших на мох пожухлых листьев выглядывает бледное узкое личико девушки лет двадцати. Но о её красоте сказать у меня ничего бы не вышло. Те части тела, что разбойники по халатности оставили открытыми, покрывали синяки и кровоподтёки. Длинные волосы походили на мочалку. Из‑за грязи даже не определить было какой у них цвет. И, собственно, для меня это было уже неважно. Два сломанных ребра, чудом не пробивших лёгкие, ножевая рана в боку, кровавые разводы между ног, откровенно намекающие на то, что «добрые люди» со мной сотворили — со всем этим мой организм ещё бы справился при удаче, но проломленный череп… Давление крови на мозг стало таким, что в себя я бы уже самостоятельно не пришла. Но мне и не хотелось. Что-то настойчиво звало уйти, покинуть этот грубый мир, забыть его раз и навсегда. Возражать этому чему-то было невозможно, так как оно дарило самое блаженное для меня сейчас — забвение.
А затем боль. Снова невозможная боль!
— А-а-а! — всё-таки вырвался крик из моего осипшего горла, и некий чужой убаюкивающий шёпот прозвучал словно в самой голове.
— Держись. Ты справишься.
— А-а-а! — продолжала истошно кричать я и почувствовала, как моё тело нещадно трясёт, словно в припадке.
***
Тем июньским вечером мир не дал мне умереть, и первые три месяца я неистово проклинала его за это. Не иначе шутка богов, что у едущего по тракту экипажа соскочило с оси колесо и путешествующий в карете седой маг‑целитель, решивший от скуки пособирать лесных ягод, проявил топографический кретинизм. Этот старичок умудрился не к своим слугам вернуться, а наткнулся на умирающую меня, да ещё как-то вытащил с того света. Он благородно заботился обо мне около пяти суток, прежде чем мы доехали до Оркреста — провинциального городка на западе Верлонии. Там он сдал свою нечаянную пациентку в лазарет для бедняков и с совершенно спокойным сердцем продолжил дорогу.