Но, если Бен ей ничего не посылал, почему он именно сегодня решил заметить ее ожерелье? Анна вынуждена была признать, что в этом Шенис права: тот факт, что он обратил внимание на самый дорогой из всех подарков, был весьма интригующим совпадением. Многие люди делали комплименты ее шарфу и броши с совой (пусть в основном это были женщины). Чем же ожерелье заинтересовало Бена?
«Возможно, он просто хотел извиниться за то, что в последнее время меня игнорировал, – решила она. – Ему нужна была подходящая тема для разговора, и мое ожерелье стало ею». Это было весьма вероятно. И ей нравилось думать, что она правильно угадала его мотивацию.
Решив больше к этому не возвращаться, Анна поудобнее устроилась на узком сиденье и позволила себе просто насладиться воспоминанием о беседе с красавцем журналистом. Дело было не только в том, что он снова с ней заговорил. Анну поразила ее собственная уверенность. Пренебрежение, которое Бен демонстрировал в течение нескольких последних недель, выбило ее из колеи, и первый разговор с ним должен был получиться неловким. Но сегодня к ней вернулась ее уверенность – заполнила ее изнутри, хотя Анна не думала о ней и не прилагала к этому никаких усилий. И неужели она сегодня флиртовала?
Собственная реакция шокировала ее, но так же приятно, как сюрприз в виде чудесного ожерелья с маргаритками. Подарки, которые приходили в посылках, несли небольшие перемены Анне Браун. И они ей нравились.
Глава семнадцатая
Мюррей Хендерсон-Витт застрял в Дне Медленных Новостей. То, что день совпал со средой – и самой длинной его сменой на неделе, – ничуть не помогало делу. Он вглядывался в серые потеки на дне пятой чашки кофе так, словно там, в кофейной гуще, могло прятаться его вдохновение.
Не повезло.
Застонав, он вскинул голову, чтобы оглядеть редакцию поверх перегородок мерзкого жизнерадостного красного цвета. Журналисты тоже маялись, кто-то с головой ушел в разговор, кто-то в работу, но большинство пустыми глазами глядели на него в ответ, точно так же не зная, чем заняться. Бен Мак-Ара, как обычно, с пулеметной скоростью что-то печатал на клавиатуре, склонив голову. «Высокомерный урод», – подумал Мюррей, внезапно пожелав, чтобы у звездного журналиста случилась какая-нибудь промашка и оставила бы его без работы до конца недели. «Дал бы нам, беднягам, шанс». Мак-Ара был из тех, кого словно направляли сами боги, всегда гарантируя опору, что бы ни случилось. Мюррей же, наоборот, был парнем старомодным до мозга костей: ему приходилось без всякой надежды на признание корпеть над статьями, публикующимися на пятой, шестой и седьмой страницах, в то время как голубоглазые красавчики вроде Мак-Ара срывали овации.
Если бы только ему удалось найти историю, достойную первой страницы! Или хотя бы второй – он был не против. Увидеть свое имя под заголовком, увидеть, как улыбка сползает с красивого лица Мак-Ара, – это было бы лучше всех рождественских подарков. Одна-единственная хорошая статья могла бы направить его к мечте. Разве он многого просит?
Клер Коннорс из отдела очерков прошла мимо, и выглядела она так, словно не спала уже месяц. «Вот что бывает, когда получаешь бумаги о разводе», – усмехнулся про себя Мюррей, глядя на пустой стол отдела некрологов, где сидел ее любовник. Если бы «Мессенджер» мог подавать свои внутренние офисные скандалы в виде новостей, судьба газеты была бы спасена. Встреча с Джульеттой Эванс и окаменевшими от недовольства акционерами на прошлой неделе выдалась не из приятных. «Введи „Мессенджер“ в большую тройку национальных таблоидов, и тогда можешь надеяться сохранить работу», – говорили они. Дедлайн был назначен через шесть месяцев, и темная, беспросветная его тень накрыла редакцию. Все ощущали ее давление. Даже интрижки Санджея и Клер не могли развеять тоски.
– Ты слышал? – прочирикала Эли, юная журналистка, нанятая только в этом году, протягивая Мюррею дымящуюся чашку с «ракетным топливом» редакции.