– Как всегда. – Анна обрадовалась возможности поговорить с кем-то другим. – Вы же знаете, какие у нас газетчики.
– О, знаю, Анна, знаю! – Он взглянул на стопку писем и посылок и сморщил нос, отчего очки в золотой оправе чуть покосились. – И вижу, что опять нет ничего интересного в этой стопке. Ну что ж. Придется утешаться скандалами и интригами. – Его зеленые глаза заискрились. – Как думаете, выгонят нас на следующей неделе?
К тому времени как Анна прибыла домой, в Уолтон Тауэр, ее тревоги только усилились. Единственным светлым моментом в череде слухов и мрачных предсказаний стала новая посылка, спрятанная от пронзительного взгляда Теда в сумочке. Предвкушение служило напоминанием о том, что жизнь может преподносить не только неприятные сюрпризы, и больше всего Анне хотелось запереться дома и наконец открыть ее.
– Ты торопишься.
Джонас, прислонившись к косяку своей квартиры, наблюдал, как она шагает по коридору от лифта. Анна защитным жестом накрыла сумочку рукой и замедлилась, подходя ближе.
– У меня один из «тех» дней, – ответила она, чувствуя себя чуть лучше при виде его лукавой улыбки. – Мне нужна чашка чая и тихий, спокойный вечер.
– У меня полно чая, – предложил он, кивком указывая себе за плечо, на неряшливый интерьер квартиры, идеально ему подходящий.
Анна часто представляла Джонаса живущим в центре своего личного урагана, слишком захваченным круговоротом и кипением жизни, чтобы думать о чистоте окружающей среды. Благодаря этому в его квартире царила удивительно расслабленная атмосфера, что очень нравилось Анне. С Джонасом Раудоном не нужно было церемониться; от прямолинейного и простого йоркширца не приходилось ждать сюрпризов. Впрочем, прямолинейность иногда их все же преподносила…
– К слову, полчаса назад я дал Беннетту ириску «Торнтон», и он до сих пор пытается слизать ее с зубов. Нереально смешно, ты просто должна это увидеть!
На миг Анне даже захотелось войти – несмотря на сомнения в том, этично ли смеяться над страданиями собаки. Это помогло бы расслабиться после долгих размышлений о мрачном будущем, в которых прошел весь день. Но в сумочке ждала шестая посылка, которую она и не надеялась получить. Задержка раздражала Анну не меньше, чем собаку Джонаса – злополучная ириска.
– Ты не обидишься, если я откажусь? Мне нужно немного побыть в тишине.
Если бы на месте Джонаса была Тиш, возможная реакция могла бы заставить Анну ответить иначе. Но Джонас понимал ее потребность в одиночестве, они не раз обсуждали с ним эту тему. Других объяснений ему не требовалось.
– Понял. Но слушай, если позже захочешь поговорить, моя дверь всегда для тебя открыта. У меня есть еще несколько дней до следующей работы на выезде, так что заскакивай в любой момент.
Оставшись наконец в одиночестве, Анна позволила волнению полностью себя захлестнуть. Почему пришла эта посылка и почему ей предшествовала такая долгая пауза – внезапно это перестало иметь значение. Важно было лишь то, что посылка здесь и что Анна радуется возможности ее открыть.
В обертке из коричневой бумаги оказалась старая виниловая пластинка в поблекшем черном конверте. В центре чернильно-черного квадрата виднелась надпись:
«Разве она не мила»
Музыка Милтона Эджера, слова Джека Йеллена
Гарри Ричман
«Брюнсвик Рекордс», 1927
Пластинка пахла пылью и временем, края и полосы отражали свет. Внутри бумажного конверта нашелся еще один, кремовый, на котором значилось имя Анны, а также сложенная карта и распечатанные указания, как добраться до определенного адреса в Ноттинг Хилл. А еще там лежала записка, отпечатанная на принтере, как и предыдущая.
Анна,
следуй по этой карте к месту, где замирает время, и попроси Альфи помочь тебе услышать музыку.
(Он будет тебя ждать.)
Эта песня актуальна всегда.
На карте и в приписках к ней был указан только номер улицы в Корнуолл Кресцент, на перекрестке с Сент-Маркс-роуд. Анна не знала этой части города, она бывала только на знаменитом рынке Портобелло. Она посмотрела на адрес. Был ли Корнуолл Кресцент намеком на ее юго-западное происхождение или простым совпадением? И кто такой Альфи?
Песня была ей знакома, но не в такой записи. Эту мелодию дядя Джейбз часто пел ей и кузине Эловен, когда они играли вместе по воскресеньям в доме тети и дяди. Особым значением она не обладала, Анна считала ее всего лишь милой песенкой о девушке, которой восхищался исполнитель. Но с ней были связаны счастливые воспоминания о детстве: возможно, это и придавало ей ценность?