Но Анна услышала уже достаточно. Хоть он и извинился, Джонас явно считал, что Бен пытается ее использовать, а она слишком глупа, чтобы это понять. Он думал, что она – невинная сельская дурочка, которая нуждается в защите. Что было просто абсурдно. Почему он отказывает ей в собственном уме? Она всегда считала Джонаса своим ближайшим союзником – тем, кого не тронули те мелочность и низость, которыми, похоже, было одержимо большинство горожан. Его прямодушное отношение к жизни стало для Анны глотком свежего воздуха, она привыкла рассчитывать на его способность во всем находить положительные стороны. Но сегодня она увидела ту его грань, которая совершенно ей не понравилась, – и поставила под вопрос все остальное.
– Извини. Я иду домой.
– Тогда давай я тебя провожу…
– Нет. Оставь меня.
Она не стала садиться в автобус, решив, что Джонас воспользуется этим, чтобы поехать вместе с ней. Вместо этого она бросилась в сумасшедшую давку пятничного метро, не обращая внимания на то, как сильно ее толкают неторопливые пассажиры. Пространство ей сейчас не требовалось: возможность шагать свободно давала слишком много времени для размышлений. Вместо них Анна сосредоточилась на безымянной, безликой толпе, чтобы убежать от реальности, чтобы думать только о том, как отвоевать себе место. Час спустя, сделав извилистый круг, она наконец оказалась дома и обнаружила у своей двери букет цветов и записку: «Прости, я идиот».
«Да, идиот», – согласилась она, закрывая за собой дверь квартиры.
В тот вечер, все еще раздраженная, Анна выключила телевизор и прислушалась к приглушенным звукам из соседних квартир. Снаружи полицейская сирена прорезала отдаленный шум машин, вспышки синих огней ненадолго осветили ее гостиную. Она прошла на кухню, чтобы включить чайник, и присела на стол. В голове гудело, мысли путались, но, когда чайник вскипел, она проигнорировала его и отошла в сторону.
Коробка с морскими стеклами и ракушками все так же стояла на обеденном столе. Сев на стул, Анна потянулась за ней, позволила пальцам скользить по холодным стеклам и шершавым раковинам. Да как Джонас смеет думать, что это его право – выбирать для нее друзей? И Бен, столкнувшийся с Джонасом, как дуэлянт восемнадцатого столетия, ничем не лучше. Пусть ее жизнь, по мнению остальных, была тихой, это никому не давало права диктовать ей свои условия. С детства ее окружали многочисленные незваные комментаторы – люди, которые считали, что им виднее и понятнее, что ей нужно делать. Соседи, предполагаемые друзья, завсегдатаи паба в Полперро – все они публично выражали свою жалость, плохо при этом скрывая, что забота об Анне для них только повод в открытую сплетничать о семье Браун. Она надеялась, что переезд в город и неторопливо обустроенное существование положили этому конец.
Не вышло.
Она вытащила из белой картонной коробки тонкий кожаный шнур, вынула зелено-голубую подвеску из морского стекла. Аккуратно пропустила шнурок через кольцо серебряной проволоки, сдвинула бусину до конца, где был завязан маленький двойной узел.
Джонас не имеет права составлять за меня список друзей…
Маленькая витая раковина последовала за бусиной.
…и Бен не имеет тоже…
Бледно-зеленая стекляшка отразила свет лампы над ее головой, скользя по шнурку.
Никто не имеет права решать за меня…
Шершавые раковины с перламутром и матовые стеклянные бусины поочередно проходили через ее пальцы, пока Анна размышляла над ответом. Медитативные действия помогли успокоить разум, и, по мере того как росло ее творение, начала зарождаться уверенность.
Это моя жизнь.
Откинувшись на спинку стула, она взглянула на законченную цепочку бусин, раковин и кожи. Обернула ее вокруг запястья, связала оба конца шнурка, завершая браслет. Он оказался простым, но по-своему красивым, и напомнил ей о сокровищах корнуолльских пляжей, где она играла много лет назад.
Используй, как пожелаешь.
Так было сказано в записке. И в этот момент слова начали обретать смысл. То, что она сделала, было ее выбором и ничьим больше. Постепенно эта фраза становилась все яснее. То, как она решит строить свою жизнь, – целиком и полностью ее право и ее же ответственность. У нее было два выхода: позволить другим контролировать ее действия или же действовать самой.