– А что для тебя дом, Анна? – тихо спросила Инна, ее взгляд был прямым и проницательным. – Место, куда ты бежишь, или от которого?
Анна смотрела на Инну, потом обвела взглядом бар, застывших посетителей, тени. Повисла пауза.
– Я… я не знаю больше, – прошептала она наконец. Но тут же вскинула голову, последний всплеск сопротивления. – Но лучше бежать наугад, чем сдаваться так!
В тот момент, когда ее голос сорвался на крик, музыка, едва слышная до этого, плавно затихла. Разговоры за другими столиками мгновенно смолкли. На бар опустилась неестественная, давящая тишина. Анна и Игорь почувствовали на себе тяжесть внимания всего зала, хотя никто не повернулся в их сторону. Это было не враждебное внимание, скорее глубоко усталое, всезнающее сочувствие тех, кто уже прошел через это тщетное отрицание. Холодок пробежал по спине Анны.
Мгновение абсолютной тишины – и так же плавно вернулась тихая, меланхоличная мелодия, фоновый шум возобновился. Но ощущение, что она кричала в пустоту, что ее бунт бессмысленен, осталось.
Инна смотрела на Анну с пониманием.
– Бежать дальше?.. – повторила она тихо, словно эхо ее мыслей. – Может, уже хватит, Анна? Здесь… можно отдохнуть. Найти покой.
Слова Инны, эта волна тишины и сочувствия из темноты… Анна сидела, опустошенная. Внутри все оборвалось. Не было больше сил спорить, бежать, надеяться. Тупик. Абсолютный. Она опустила голову, глядя на свои руки, лежащие на столе. И тут что-то теплое и мягкое потерлось о ее ногу.
Она вздрогнула, медленно опустила взгляд. На полу, глядя на нее умными зелеными глазами, сидела кошка. Серая, с белым пятнышком на груди. Дыхание перехватило. Мир качнулся.
– Вася?.. – беззвучно прошептали ее губы.
Кошка тихо мурлыкнула, словно узнав, и легко запрыгнула ей на колени. Свернулась клубком, заурчала – глубоко, утробно, тем самым мурчанием, которое она помнила сквозь годы, сквозь потери, сквозь всю свою искалеченную жизнь.
И в этот момент Анна все поняла. Не разумом – его доводы были бессильны здесь, – а всем своим измученным существом. Вот оно что. Вот где она. Понимание пришло не как удар, не как ужас, а как тихая, глубокая, всепроникающая печаль. Осознание окончательности. Бессмысленности всего их пути сюда. Все было решено заранее. Бежать было некуда с самого начала.
Она медленно, почти автоматически, начала гладить кошку. Шерстка была удивительно теплой, живой. Пальцы тонули в мягкости. По щеке скатилась слеза, потом еще одна. Но это были слезы не горя, а странного, горького освобождения. Она больше не боролась. Она прижала кошку к себе, уткнулась лицом в ее теплую шерсть, вдыхая забытый запах дома, покоя, того, что было потеряно навсегда и вернулось таким призрачным, невозможным образом. Она перестала смотреть на дверь.
Игорь видел, как изменилось лицо Анны. Видел ее слезы, ее внезапное, почти пугающее умиротворение. Она нашла что-то свое в этом странном, тихом месте. Он перевел взгляд на Инну. Инна смотрела на него спокойно, тепло. Игорь оглядел бар. Тихие фигуры, мягкий свет, убаюкивающая музыка. Здесь было тепло и тихо. Уютно до жути.
Анна подняла голову, вытирая слезы тыльной стороной ладони. Она, вслед за Игорем, тоже обвела взглядом бар – уже не как враждебное или чужое место, а как… данность. Ее взгляд остановился на Игоре, на его растерянном лице. Тихая, печальная улыбка тронула ее губы.
– Выходит… мы дома? – прошептала она, и в вопросе уже слышалось горькое согласие. Она снова погладила кошку. – Не там, где ожидали, но… дома.
Игорь посмотрел на нее, потом на свою нетронутую кружку. Он медленно взял ее. Тепло глины согрело пальцы. Он не мог до конца принять это так, как Анна. Что-то внутри еще сопротивлялось.
Бармен, неслышно подошедший к их столику, поднял свою кружку.
– За новый дом, – провозгласил он негромко, но отчетливо.
Анна, уже с искренней, светлой, но бесконечно печальной улыбкой, подняла свою кружку. Игорь, помедлив секунду, последовал ее примеру. Инна тоже подняла свою. Тихий стук глины о глину. Остальные посетители в полумраке бара молча, как тени, повторили их жест.
Воцарилась тишина, густая и обволакивающая. Игорь почувствовал, как отпускает напряжение, сменяясь тяжелой усталостью. Но что-то внутри еще сопротивлялось этому покою. Последнее сомнение, последний вопрос. Или просто инстинктивное желание убедиться..