Келтэн вошел в таверну через черный ход и остановился, чтобы дать глазам привыкнуть к тусклому полумраку. Хотя была еще середина дня, в таверне было многолюдно, и шесть разбойников из шайки Нарстила, обряженные в фартуки, так и метались вдоль грубо сколоченной дощатой стойки, еле успевая разливать пенистое пиво и получать плату.
Келтэн проталкивался через шумную толпу, ища взглядом Бевьера и Кааладора. Они сидели за столом неподалеку от входной двери. Обнаженный локабер Бевьера и увесистая дубинка Кааладора лежали на столе, на виду у всех, молчаливо напоминая клиентам, что веселиться, конечно, им дозволено, однако в разумных пределах.
Келтэн осторожно опустился на скамью, стараясь не выпустить на волю клокотавший в нем восторг. Он подался вперед, давая знак друзьям придвинуться ближе.
– Они здесь, – прошептал он.
Кааладор оглядел таверну.
– Эт-точно, – промурлыкал он, – коли не все, так те, кто не на дежурстве, – всенепременно.
– Я говорю не об этой толпе, Эзек. Речь о доме с зарешеченными окнами. Те, кого мы искали, определенно находятся там.
– Откуда ты знаешь? – напряженным шепотом спросил Бевьер. – Ты их видел?
– Мне и не пришлось. Один из них – мой близкий друг, и этот друг узнал меня – даже вот с этим лицом. Не спрашивайте как – я все равно не знаю.
– Ты уверен? – настаивал Бевьер.
– Еще бы! Мой друг начал петь, а этот голос я узнаю и в раскатах грома. Это была старинная песня, которая много значит именно для нас двоих. Наши друзья узнали меня, в этом нет сомнений. Друг, о котором я говорю, поет эту песню только для меня.
– Могу я надеяться, что ты нашел способ сообщить им, что ты понял их намек? – осведомился Кааладор. – Скажем, снес дверь с петель.
– Нет, мне не пришлось вышибать дверь. Я просто засвистел тот же мотив. Я делал так и прежде, и мой друг понял, на что я намекаю. Потом я завел разговор со стражником и сумел сделать столько намеков, что наши друзья знают теперь все, что им надлежит знать.
Кааладор откинулся в кресле.
– А ведь и впрямь недурная была мыслишка, Шеллаг, – я насчет пивнушки. Уж мы тут столько всякого-разного наразнюхали с тех пор, как она тут завелась.
Келтэн огляделся.
– Сейчас здесь еще тихо, – сказал он. – Потасовки начнутся не раньше, чем после захода солнца. Почему бы нам не прогуляться по развалинам? Думаю, нам непременно надо снова потолковать с одной маленькой девочкой. На сей раз для нее очень хорошие новости.
– Пойдемте. – Кааладор поднялся первым. Протолкавшись к стойке, он перебросился парой слов с разбойником в залитом пеной фартуке и двинулся к выходу, за ним – остальные. Они обогнули таверну и углубились в заросший лианами переулок, где на руинах восседали, пронзительно покрикивая, яркие пестрые птицы. Они остановились в руинах, имевших особенно жалкий вид, и Кааладор и Келтэн остались на страже, а Бевьер занялся заклинанием.
Когда сириникиец выбрался из груды камней и лиан, он ухмылялся до ушей.
– Ну, Келтэн, – сказал он, – теперь держись.
– А что такое?
– Афраэль намерена при следующей встрече зацеловать тебя до безумия.
– Пожалуй, я смогу это пережить. Значит, она обрадовалась?
– У меня от ее вопля едва не лопнули барабанные перепонки.
– Что же, как она сама и говорит: «Мы живем для того, чтобы радовать тех, кого любим».
Скарпа начал вопить еще за дверью. Его пронзительный голос срывался на нестерпимый визг, глаза вылезли из орбит, самодельная корона съехала набок. Он был явно охвачен истерическим гневом. Когда он ворвался в комнату, на его губах и бороде белели клочья пены.