Выглядело это великолепно – и было совершенно бесполезно против конницы.
– Мы должны заставить их бежать, доми Тикуме! – прокричал Кринг своему другу, когда они галопом мчались от плотных вражеских рядов. – После следующей атаки отведи своих детей чуть дальше! Мало проку, если эти живые древности будут двигаться шагом! Пусть побегут!
Тикуме выкрикнул приказ, и его всадники изменили тактику, отступив на несколько сотен ярдов дальше и вынудив киргаев последовать за ними.
Из гущи наступающей пехоты донеслось звонкое пение трубы, и киргаи, бряцая оружием, зарысили вперед, ни на волос не нарушив строя.
– Отлично смотрятся, а? – рассмеялся Тикуме.
– Будь это парад, они смотрелись бы еще лучше! – отозвался Кринг. – Ударим еще разок и отступим подальше.
– Далеко до границы? – спросил Тикуме.
– Кто его знает! С кем я ни говорил, мне так и не сказали ничего определенного. Думаю, впрочем, что недалеко. Заставь их бежать, Тикуме! Заставь их бежать!
Тикуме приподнялся в стременах.
– Передайте приказ! – проревел он. – Отступаем!
Пелои резко развернулись и галопом помчались на восток по бурой каменистой равнине.
Эхо радостных криков донеслось из киргайских рядов, и вновь пропела труба. Древние солдаты, не сбиваясь с шага и сохраняя идеальный строй, перешли на бег. Сержанты отрывисто рявкали, задавая ритм, и топот киргайских сапог по нагой каменистой земле грохотал, точно рокот гигантского барабана.
А затем яркий свет зимнего полдня вдруг потускнел, словно бы гигантские бесшумные крылья заслонили солнце. Порыв леденящего ветра хлестнул пустыню, и из пустоты донесся многоголосый скорбный стон.
Застигнутые врасплох, киргаи ряд за рядом гибли на бегу, валясь как подкошенные под ноги слепо напирающим на них сотоварищам, а миг спустя и те падали бездыханными на их трупы.
Кринг и Тикуме, побледнев и дрожа, смотрели с ужасом на чудовищную работу древнего стирикского заклятия. Затем, исполнясь отвращения, они развернули коней и что есть силы поскакали на восток, подальше от совершенных солдат, которые все так же слепо шагали навстречу ледяной, скорбно стонущей смерти.
– Эти одежки хороши для Арджуна либо Тамула, приятель, – в тот же день, чуть позже, говорил Спархок торговцу, – но когда налетает песчаная буря, проку от них никакого. В последний раз мне насыпало за шиворот фунта четыре песку.
Торговец глубокомысленно покивал.
– Другие народы смеются над нашей одеждой, добрый господин, – заметил он. – Смеются до тех пор, покуда не попадут в первую песчаную бурю.
– А что, ветер дует здесь все время? – спросил у него Телэн.
– Не все, молодой господин. Обыкновенно хуже всего в послеобеденное время. – Торговец взглянул на Спархока. – Сколько вам нужно плащей, добрый господин?
– Нас шестеро, приятель, и ни один из нас не настолько обожает другого, чтобы делить с ним один плащ на двоих.
– Какой цвет вы предпочитаете?
– А что, какой-нибудь цвет сохраняет от песка лучше, чем другой?
– Нет, этого я как-то не замечал.
– Ну так подойдет любой цвет.
Торговец поспешно удалился в заднюю комнату и вернулся с охапкой аккуратно сложенных одеяний. Затем он расплылся в улыбке, потер руки и приступил к разговору о цене.
– Он тебя здорово надул, между прочим, – заметил Телэн, когда они вышли из захламленной лавчонки на пыльную улицу Вигайо.
Спархок пожал плечами.
– Возможно, – сказал он.
– Надо будет мне когда-нибудь научить тебя торговаться.
– Это так важно? – спросил Спархок, приторочив охапку кинезганских плащей к седлу. Затем он огляделся и тихо позвал:
– Анара!
– Я здесь, Анакха, – прошелестел над ухом голос Ксанетии.
– Удалось тебе что-нибудь разузнать?
– Нет, Анакха. Очевидно, посланец еще не прибыл.
– Спархок, – негромко заметил Телэн, – Берит и Халэд доберутся сюда только через несколько дней, а эта дыра не настолько притягательна, чтобы посланцу захотелось прибыть сюда пораньше, исключительно дабы полюбоваться красотой пейзажа. – Он пренебрежительно окинул взглядом унылые зимние пальмы и грязный водоем, со всех сторон окруженный глинобитными домами.