Инертность Потемкина — всего лишь маска, прикрывавшая дипломатическую игру. «Когда все идет хорошо,— заявляет Потемкин Гаррису,— мое влияние ничтожно. Но когда у императрицы бывают неприятности, она нуждается во мне. В такие моменты мое влияние усиливается более, чем когда-либо. Когда это случится, я воспользуюсь, конечно, этим обстоятельством»,— заключает беседу Потемкин, намекая Гаррису на благоприятный исход переговоров о сближении России с Англией. Русский вельможа, как кажется англичанину, предельно откровенен с ним. Потемкин критически отзывается об императрице, говорит о ее избалованности лестью, о том, что «она не может выслушать правду, стала недоверчивой и подозрительной». Гаррис поражен. Он видит главного противника в лице Панина и ведет против него борьбу, не подозревая о том, что Екатерина и Потемкин распределили роли и используют английского дипломата для ослабления позиций Панина и пропрусской группировки. 18 мая 1781 г. союзный русско-австрийский договор подписан. В секретных статьях Австрия за поддержку против притязаний Пруссии обязалась выставить войска в случае нападения Турции на Россию. Договор развязывал руки русской политике в Северном Причерноморье. Еще в разгар переговоров о заключении договора Безбородко — доверецное лицо императрицы в Коллегии иностранных дел — представил меморандум о Крыме. Вместо запутанной игры на западе под руководством Пруссии, имевшей свои корыстные расчеты в Польше и в Германии, Россия решительно повернула на юг и приступила к выполнению исторической задачи — твердо стать на Черном море, в Крыму, на Кубани, протянуть руку помощи христианским народам Закавказья, находящимся под угрозой истребления как со стороны Турции, так и Персии.
Роль Потемкина в повороте русской политики на юг очевидна.
Вскоре после заключения русско-австрийского союза решается судьба Панина. Сначала он получает трехмесячный отпуск, а 20 сентября 1781 г., на другой день после отъезда в заграничное путешествие великого князя Павла Петровича, вынужден покинуть пост главы дипломатического ведомства, который занимал двадцать лет.
Вот какие события происходили в большой политике, пока Суворов находился в Астрахани. Замысел закаспийской экспедиции был сильно изменен в связи с переориентацией сил и средств на решение более насущной задачи — присоединения Крымского ханства к России. Кажется, Суворов понял эту перемену: «Ныне чувствуя себя здесь забытым,— пишет он в начале 1781 г. Турчанинову,— не должен ли я давно сомневатца о колебленной милости ко мне моего покровителя (т. е. Потемкина.— А Л.) Одного его имея и невинно лишась, что мне уже тогда делать, как стремитца к уединению, сему тихому пристанищу, и в нем остатки дней моих препроводить?»
Из-под его пера рождаются историко-философские рассуждения о добродетели и общественном служении, о таланте в человеке и важности его поддержки. В этих письмах Турчанинову он приводит множество примеров из древней и новой истории: Юлий Цезарь и Птоломей, Кон-де и Тюренн, Чингисхан и Тамерлан, Мазарини и петровские генералы и адмиралы Репнин, Михаил Голицын Старший и Михаил Голицын Младший. Приводимые примеры должны подтвердить главную мысль — талант редок, его не только важно отыскать, но и поддержать. «Большое дарование в военном человеке есть щастие... Не льстись на блистание, но на постоянство... Сей, ослиная голова, говорил на мое лицо: «Правит слепое щастье»,— я говорю: «Юлий Цезарь правил щастьем»... Великотаинственна та наука, которую [составляет умение] обладать в народе людьми доказанных заслуг, большею частию уже своенравными, не во зло, но по их добродетели, и во благое время уметь ими править, избирая их неошибочно по способностям и талантам. Часто розовые каблуки преимуществовать будут над мозгом в голове, складная самохвальная басенка — над искусством, тонкая лесть — над простодушным журчанием зрелого духа».
Он не может не вспомнить свою деятельность на военном поприще, свои старые обиды за недооценку его подвигов. Некоторые из писем мы уже цитировали выше: о победе при Козлуджи и лаврах, доставшихся Каменскому, о погоне за Пугачевым, ускорившей на несколько дней поимку дерзкого мятежника, никак не награжденной. В мрачных тонах описывает Суворов и свою деятельность на Кубани и в Крыму, пишет об угрозах Румянцева и происках Прозоровского. Он подводит итоги своей почти сорокалетней службы: «Так вижу сих случайных, со мною на одном году моего унтер-офицерства,— облиставших, полководцами, предводителями армиев, сих детей, с коих подбородком я, остепенясь, игрывал, взлетевших на мое темя, обещавших мне после белую ленту с сумою. Так старее меня: сей — за привоз знамен, тот — за привоз кукол, сей — по квартирмейстерскому перелету, тот — по выводу от отца, будучи у сиськи... и тогда, как я в моем донкишотстве имел честь уже быть первым партизаном... был на столько-то сражениях, на 60 шармюцелях, а разве ж те сделали больше для империи, чем я?»