– Конечно! – странный этот клиент, очень странный, никогда не унывает надолго.
– Я тут познакомился с одной…ох, лиса! Но вроде ласковая. Может и мне повезет, а? – он смеётся, уходя, а я выдыхаю – как знать, может, я его не увижу.
У него просто отпадёт надобность посещать душеправа, и это станет очередной галочкой в моем списке довольных клиентов – я ему помогла!
***
– Это не объясняет почему ты рвёшься разговаривать с каждым незнакомцем, пойми, – повышать голос на клиентов непрофессионально, и я считаю про себя до трёх прежде, чем ответить. Уже в пятый раз я слышу от нее про красную шапочку, в честь которой её прозвали, про путь через лес с пирожками, но ни разу не слышу про суть заявленной проблемы. А проблема есть, и её передали мне через лазарет: девочка боится спать, ей кажется, что она в желудке волка. А всё из-за давней травмы, которую она толком и не помнит – память коварна, стирает самое страшное, и она помнит незнакомца-волка, затем пустота – вот – его желудок.
В лазарете бились долго, чтобы не то пробудить её воспоминания, не то наоборот спустить их в ничто. Свою часть проблемы решили, передали мне. А я вот как в стену бьюсь.
– Вместо того, чтобы извлечь урок, она теперь рвётся пообщаться с каждым встречным! – сообщила мне её мать при первом визите.
Я с трудом подавила желание врезать ей – надо же, догадалась! Отправила дочь одну через темный лес, где водятся волки, и где бывают охотники. Ирными словами: зверье четвероногое и двуногое – почти всегда пьяное. Мать года! А теперь ещё и недовольна реакцией дочери на всё, что произошло.
– Люди, пережившие насилие, испугавшиеся, и не помнящие всех обстоятельств, могут тянуться подсознательно в то место, где их жизнь разделилась. Они словно бы хотят ещё раз пройти той дорогой, но сделать что-то по-другому. Их сознание осталось там, оно заперто и может проснуться в тех же или схожих обстоятельствах, – я владею собой, я профессионал.
– Мне нужно, чтобы моя дочь стала прежней! – сообщила мне тогда эта чудесная женщина, милостиво пообещав мне приводить несчастную трижды в месяц.
Но прогресса пока нет.
– Мама сказала, что нужно отнести пирожков бабушке, – сообщает мне чёрт знает в какой раз девочка, – это мама сказала, это не я сама пошла.
Прекрасно, у нас тут чувство вины ещё стопорит дело. Это не я решила идти – это меня отправили – прямое указание на две вещи: отношение в семье и самоощущение после всех событий.
Я молчу, не прерываю её рассказ, в котором нет точности, есть лишь комок невысказанных чувств. Лишь когда она устает, предлагаю завести дневник и в нём написать всё, что она помнит и будет вспоминать про лес до следующей недели. Практика паршивая, скучная, и в лазарете её явно уже о подобном просили, но предложить большего я не могу – между мною и ей стена из беспамятства, чувства вины и страха снова проснуться в желудке.
Может однажды она падёт…
***
– Я для него всё! А он что? Хоть слово благодарности сказал? Только и слышу – дай то, дай это. И ладно б на благо шло! Так ему что надо-то, знаете? Чтоб ведра домой шли! Или чтоб дрова сами рубились. Ручки не хочет марать. Да чего уж там, ему и встать с печки лень! На ней велел его возить! – клиентка передо мной говорит чрезвычайно тихо, ещё бы, ей, как рыбе, вообще говорить не положено. Но так как она рыба волшебная, Щука, между прочим, то очень даже прощается.
Здесь она не для решения проблемы. Она уже знает как поступит, это видно по её решительному биению хвоста, по плавникам, которые трепещут, налившись яростью и досадой. Она пришла выговориться и получить от меня подтверждение того, что она права.
– А недавно чего удумал? Царь его во дворец позвал, ну, донесли ему, что есть, дескать, такой обормот. Стыдобища! Емеле бы глаза в пол, да покаяться. Да попросить себя на службу какую пристроить, а он? Тут же пожелал, чтобы царская дочка в него влюбилась.
– И вы?..– я в ужасе.
– Ага, – соглашается Щука, – теперь его во дворце ждут. Меня он не слушает, а я сердцем чую, что его там погубят. Отговариваю. А он знаете чего? На печи его опять везти. Захотелось! Слушать не хочет. Царевичем желает быть. А сделал он чего?
– Не похоже, – признаю я. Нельзя ставить метки сразу, непрофессионально, но незнакомого мне Емелю я уже презираю против воли. Отвратительный человек.
– Брошу я его, – мстительно сообщает Щука, – пусть сам себя возит. И дрова рубит!
Она плещет плавниками:
– Спасибо, что помогли.
– Да…пожалуйста, – я только успеваю её проводить.
Золото, а не клиент! Сама пришла, сама решила, долго не сидела, зато заплатила без нервов. Молодец, если и правда от Емели уйдёт – не заслужил он такого счастья. С другой стороны – уйдёт она, а куда? Опять ведь такого же будет искать…