Катерина обожала следить за тем, как сестра с головой погружалась в работу, утопала в нотах, ловила только слышимые ей волны, питавшие чувственный, терпкий, как марочное вино, голос. Она превращалась в создание из другого мира, и в юном не по возрасту лице проявлялись неземные черты.
Музыка играла. Прошло вступление, разлился колокольчиками первый куплет. Настя молчала. Хмурясь, рассматривала ноты и не издавала ни звука. Катерина почувствовала легкое беспокойство. Народ в студии недоуменно зашушукался. Сквозь толстое стекло женщина наблюдала за певицей, но та не поднимала головы, точно не желала пересекаться с кем-либо взглядом.
— Остановите запись, — наконец, произнесла Настасья в микрофон, обращаясь к звукорежиссеру. С тревогой Катерина переглянулась с работником студии, а когда сестра вышла из звуконепроницаемой комнаты, то вскочила со своего места.
— Все в порядке?
— Я прошу прощения, — по-прежнему избегая прямого взгляда, с мягкой улыбкой извинилась певица перед удивленными музыкантами. — Нам надо поговорить с Катериной.
Развернувшись на каблуках, она решительно направилась к выходу. От растерянности Катя замешкалась, глядя в затылок сестре, а потом заторопилась следом. Они выбрались на дымную лестницу, и Настя, плохо переносившая табачный дым, морщась, зашмыгала моментально заложенным носом.
— Я не могу это делать, — нервно скручивая ноты в руках, отрывисто произнесла девушка.
— Чего именно?
— Петь.
Катерина глубоко вздохнула и попыталась придать своему голосу покровительственные, а не просительные, ноты.
— Я понимаю, что ты сейчас немного взвинчена. Когда ты начнешь петь, то все само собой получится. Это как вязать или кататься на велосипеде — стоит один раз научиться, и больше никогда не забудется…
— Говоря, что не могу петь, я имею в виду в прямом смысле слова — не могу! — резковато перебила Настасья монолог, призванный вернуть певице спокойствие. Катя вопросительно изогнула брови, искренне не понимая, отчего сестра дергается.
— Вот это… — Девушка протянула свернутые тугим цилиндром нотные листы. — Вот это для меня сейчас превратилось в китайские иероглифы!
— Что ты пытаешься сказать? — В горле у Катерины пересохло. Она понимала, о чем именно говорит сестра, но отказывалась принимать. Чтобы поверить в горькое признание, женщина хотела его услышать.
— Я не помню ни одной ноты! — словно со стороны донесся до нее приглушенный голос сестры. — Я разучилась петь!
Катерина почувствовала, как в голове нехорошо стрельнуло. Острая боль пронеслась от затылка до глаза.
— Мы должны попробовать… — Она попыталась привести в порядок мысли и придумать запасной план. — Может быть, получится? Возможно, ты вспомнишь что-нибудь? Ты же даже не попыталась…
— Что во фразе «не умею петь» может быть непонятным? — перебила Настя. В лице младшей сестры Катерина увидела упрямое решение не продолжать ни разговора, ни записи.
— Хорошо, — с нехорошим чувством согласилась она, — я перенесу дату записи на некоторое время. Но ты должна понимать, что мы будем вынуждены оплатить неустойку.
— Ты не считаешь, что лучше потерять деньги, чем лицо? — заметила Настасья. В нежном личике младшей сестры вдруг появилось незнакомое выражение превосходства. Многозначительный взгляд словно бы говорил о том, что по должности личной помощницы, фактически секретарше, не положено пререкаться.
И боже, этот взгляд чужого человека ошеломил Катерину, всегда считавшую Нежную Соловушку собственным выпестованным и выкормленным детищем.
— Ну, хорошо, — неловко пробормотала она и направилась обратно в студию.
Их жизни рушились. Кусками и осколками с неимоверной скоростью летели в тартарары. Мама была права — амнезия превратила младшую сестренку в незнакомку. Сейчас они точно бы сидели в потерявшей управление дрезине и по ржавым рельсам неслись в бездонную, черную пропасть.
Город застрял в глухих пробках. Автомобили выстроились в очередь перед светофором, застывшим на запретительном сигнале, и не двигались с места. Кто-то сзади, нетерпеливый и раздраженный, сигналил, точно бы ругаясь с невидимкой, олицетворяющим невезение.
Серое небо давило на крыши домов. Моросил холодный дождь. Мокрый асфальт на дороге блестел он света фар. Дворники лениво сгребали мелкие капли с лобового стекла.
Откинув голову на жесткий подголовник, Настя сидела на заднем сиденье служебного седана и невидящим взглядом таращилась в окно. Вдруг тишину салона потревожил ее собственный голос, исполняющий красивую, грустную балладу. Внутри неприятно царапнуло. Песня словно звучала реквиемом по прошлой жизни и казалась насмешкой.