Теряя самообладание, она крутанула рулем. Черный тяжеловес сделал встречное движение, толкнув автомобильчик. Кабриолет кинуло в сторону. Катя вцепилась в руль, теряя управление. Секундой позже она ощутила чудовищной силы удар. Раздался жуткий скрежет покореженного металла. Голова женщины яростно мотнулась, в шее что-то хрустнуло. Перед глазами завертелась бешеная карусель…
Неожиданно вокруг стало темно и тихо, а на краю ускользающего сознания возникла успокаивающая мысль, что на самом деле умирать совсем не страшно.
В чулане становится нечем дышать. Дым наполняет крошечную тюрьму. Глаза слезятся, дыхание перехватывает.
— Открой! — Она колотит по двери. Потом напирает на нее всем весом, и неожиданно та поддается. Появляется щель, и через нее видно, что снаружи к ручке приставлен стул. Внутрь темницы валит дым.
С силой, умноженной страхом, она толкает дверь плечом, выбивая подпору. Она свободна и выскакивает на большой задымленный чердак. Внизу что-то беспрерывно гудит и с грохотом ломается.
Прижимая к носу рукав, она кидается к деревянной лестнице, но от представшей картины цепенеет. Дом охвачен пламенем. Горят ступени, покрытые толстым слоем лака, стены, обшитые деревом, резные перила. Внизу что-то взрывается. Жар опаляет лицо. Она не может спуститься и выбежать через дверь — везде огонь.
Приходя в себя, она разворачивается и бросается к чердачному окну, выходящему во двор. Она сможет спастись от пламени, если выберется с чердака на козырек крыши и спрыгнет вниз, в холодную темноту.
Она хватается за ручку, пытается открыть окно, трясет, но рама давно прикипела от старости.
— Открывайся же! — шепчет она, глотая слезы.
Теряя самообладание, она дергает ручку. Стекла звенят, но рама не поддается.
Она оглядывается в поисках предмета, которым можно было бы разбить окно и вылезти через створку, но чердак абсолютно пуст — длинная комната, клетка, грозившая стать крематорием. Только под остроугольной крышей на балке раскачиваются от жара сухие букеты полевых трав. И огонь, проникающий на чердак, пахнет горькой полынью.
Стащив куртку, она наматывает ее на кулак и возвращается к окну. Она видит свое отражение в стекле: черные волосы, темные испуганные глаза, большой рот, острые ключицы. Лицо белое, как полотно. Надо же, она и не догадывалась, что смуглые загорелые люди могут так сильно бледнеть.
Мгновение спустя, раздается оглушительный грохот, а в расширенных зрачках женщины из отражения расцветает невиданный огненный цветок…
Задыхаясь и хватая ртом воздух, она резко села на кровати. Вокруг царила темнота, но перед глазами вспыхивали всполохи ослепительного пламени.
Она не Настя Соловей, не девушка с рекламных обложек, не певица с волшебным голосом! Кто она?
Перед мысленным взором с бешеной скоростью мелькали картины из прошлого. Они проносились отрывками забытых кинофильмов, вырезанными кадрами, длинными эпизодами. Девушка вцепилась в волосы, желая отключить пугающее «телевидение» в голове.
… В ослепительно-солнечный день она бежит по двору, мимо детской площадки с качелями и песочницей, мимо высоких тополей по дорожке с белыми бордюрами. Дед поджидает свою голосистую птичку подъезда — высокий мужчина с военной выправкой. Он одет в парадную форму: китель с орденами, фуражку, а на погонах — крупные звезды.
— Дедушка!! — кричит она от радости, позабыв про наказ мамы вести себя тихо, как положено воспитанной девочке. Но она не девочка с черными косицами, а веселый галчонок.
— Ты вернулся! — вопит она, надрывая горло, и бросается к военному генералу в объятия. У дедушки сильные добрые руки, и прижимают они крепко-крепко. Проказница целует долгожданного гостя в пахнущую одеколоном щеку. Его густые седые усы щекочут и колются.
— Кира, ты хорошо себя вела? — с напускной строгостью спрашивает дед…
Ее имя Кира Краснова, и она погибла в страшном пожаре, закрытая на чердаке свихнувшимся социопатом! Она не дожила до тридцатилетнего юбилея всего несколько дней.
Зажав рот рукой, девушка давилась рыданиями и мечтала остановить беспрерывный поток воспоминаний, превращавший ее в преступницу. Стряхнувшая туман амнезии она до боли кусала ладонь, надеясь, что все-таки спит, отказываясь принимать реальность. А вокруг, издеваясь, звучали безжалостные голоса:
«Знание французского не могло придти ко мне само собой во время комы — это противоречит здравому смыслу».