Это правда, что рядом ютились индейцы. Они сильно распространили своё влияние за последнее время, истощая белых врагов. Более безопасным оставался путь к форту Эдвардс, но, как уже говорилось ранее, его облюбовали бандитские группировки, с которыми сталкиваться себе дороже. Легче выбрать среднюю полосу и не попадаться никому на глаза во избежание кровопролития.
Теперь, когда большая часть пути была пройдена и оставалась лишь малая, которую необходимо преодолеть, семьи решили сделать небольшой перерыв. Они расположили свой лагерь недалеко от воды. Зная это, Эмили захотела прогуляться после завтрака и вспомнить былые мечтания, дабы попробовать уйти от плохих размышлений. Девушка полагала, что имеет на это право, учитывая, что она проработала довольно длительное время. Хотя, конечно, была категорически удивлена своему новому ходу мыслей, который предполагал, что она вообще может отдыхать и расслабляться, когда бы ей того не захотелось.
Прежде ей казалось, что это прерогатива абсолютно любого человека, но только не её собственная.
Похоже, новое окружение действительно повлияло на неё за короткий, по сравнению с остальной жизнью, срок, вселив пусть и мизерную уверенность.
Она встретила Клариссу Джонсон около берега. Та сидела, притаившись, будто бы не хотела, чтобы её кто-то видел и отвлекал от созерцания тихой блестевшей глади воды. Чувствуя себя неловко, блондинка поспешила удалиться, однако черноволосая женщина вдруг произнесла:
— Иди обратно, Эмили, я всё равно скоро хотела уйти.
Девушка повернулась и кивнула, продолжая чувствовать себя не в своей тарелке. Между ней и миссис Джонсон будто существовало негласное правило не мешать друг другу и не досаждать пустой болтовнёй. Они никогда не смотрели глаза в глаза и даже не пытались изъясняться. Да и о чём им было говорить?
Угрюмая женщина тяжёлой поступью подошла к Эмили. Невольно светловолосой померещилось, словно морщинистые складки на лбу никогда не разглаживались, хотя до этого она прекрасно наблюдала слабую улыбку Клариссы в кругу семьи. Её глаза горели колдовским огнём, но было видно, что она еле сдерживается, дабы не наброситься на девушку.
Эмили не двигалась, стараясь не дышать. Взгляд измученной смертью сына женщины будто приковал её к тому месту, где она стояла.
Наконец она подошла к девушке вплотную, продолжая пристально смотреть на девчачье лицо…
— Я искренне желала тебе смерти, Эмили.
«Я тоже», — растерянно подумала блондинка, уже поняв, что сейчас начнётся.
— Я желала тебе смерти с тех пор, как умер Родерик. Мой бедный сын…
Девушка сжалась, пытаясь образовать кокон.
— Он не заслужил того, что с ним стало. Он должен был жениться на прекрасной девушке, завести детей, построить хороший дом. В конце концов, продолжать жить. Но тщетно…
Эмили застыла, стараясь смотреть женщине в глаза и не отворачивать голову, дабы не оскорбить несчастную мать. Лицо блондинки обрело такое отчаянное выражение, что она просто не могла поверить: неужели ей опять придётся выслушивать какой-то непрекращающийся поток нравоучений?.. Впрочем, она не могла не сочувствовать потере. Уолтер всегда поступал беспощадно. А в случае семьи Джонсон он действовал с особой жестокостью.
Иногда он говорил, что Джонсоны — высокомерные мерзавцы. Может быть, так он считал по той причине, что их предки принимали непосредственное участие в создании города. Но так или иначе, Уолтеру всегда хотелось их проучить. Указать место потомков Джонсонов, заставив их рабски преклонять колени перед его могуществом.
— Я долго желала тебе смерти, Эмили, — продолжила скрипучим голосом Кларисса. — Я хотела, чтобы Блэквуды на своей шкуре почувствовали, что значит потерять своё дитя, которое росло прямо у них на глазах. Дитя, которое они качали в колыбели, поили, одевали… любили. Я молила об этом Господа, хотя так делать строго запрещается. Я не могла избавиться от ненависти. И пусть у меня было ещё два ребёнка, смерть сына стала моей смертью. Я несколько лет ходила в церковь, старательно исповедовалась, причищалась, но я так и не нашла столь желанного покоя. А теперь… теперь я вижу, что у тебя умерли оба родителя, Эмили, — девушка с удивлением отметила, что женщина изредка вздрагивает. Её влажные губы дёрнулись. — И ты сама… ты сама ходишь мёртвой, — она стыдливо закрыла лицо руками и сгорбилась от отчаяния. Кларисса всегда ходила в тёмном платье, с тех самых пор, как потеряла сына. Она была сама не своя всё это время. И сейчас Эмили наблюдала сломленное изнутри худое тело. Такое же, как у неё, только несколько старше и, возможно, во сто крат несчастнее. Ведь ни одна мать в здравом рассудке не захотела бы хоронить своего ребёнка. — Сможешь ли ты меня простить, Эмили? Сможешь ли?..