Она поднялась на ноги, стиснула шест и выкинула руки вперёд в защитной позиции, когда-то заученной до автоматизма…
– Майстерин! – Испуганный крик вернул Рубидию к реальности, заставив вынырнуть из кошмара, точно из грязной болотной воды. Вынесенная вперёд рука, отскочившая на несколько шагов Тидесбала и ощущение дерева в сжатой кисти, которое стремительно таяло вместе с остатками сна. Рубидия всё ещё сидела в кресле в собственной гостинной, только любимый плед сполз с плеч.
– Извините, Ут-Кызы, я вас напугала? – хрипло спросила она, чтобы как-то сгладить неловкое молчание.
– Ну, не то, чтобы напугали… Майстерин, я подумала, что вы и впрямь хотите меня ударить. А я ведь просто пыталась вас разбудить…
– Вы что-то нашли, Ут-Кызы? – перебила её Рубидия.
– Да, майстерин, я уверена, что там что-то есть. Пойдёмте, вам нужно это увидеть и услышать.
Лишь невероятным усилием воли Рубидии удалось оторвать себя от кресла и заставить вернуться в мастерскую, чтобы устроиться перед экраном кинескопа.
– Готовы, майстерин? – В ответ на вопрос Тидесбалы она кивнула и предусмотрительно зажмурилась. После беспокойного короткого сна голова и так ощущалась чугунной, поэтому Рубидия открыла глаза лишь в тот момент, когда звуковая мембрана вновь ожила. Сперва она не слышала ничего необычного, но потом зацепилась за обрывок чётко различимого разговора, случившегося сравнительно недавно.
– Просто пусть не лезет под пушки, майор ещё пригодится… Кто-то должен будет удержать авиаров, если они не присоединятся, – говорил мужчина, голос которого Рубидия уже слышала в эфирном эхе.
– Я постараюсь, но ты же знаешь, они все безумцы, – ответила ему какая-то женщина. Вот её голос, хоть и звучал гораздо тише, майстерин Гаусс уже успела запомнить. Одна из инженерных магесс, в этом Рубидия не сомневалась.
– Не постараешься, а сделаешь. Не зря же ты ему койку греешь.
– Неужели ревнуешь, милый? Не бойся, я предпочитаю машинное масло на простынях любой летучей мыши в постели, – кокетливо рассмеялась женщина и добавила: – Я сплю с ним лишь ради тебя…
– Ради Его Величества и Империи, – раздражённо поправил её неизвестный мужчина, – не забывай об этом.
– Откуда такая серьёзность? Лучше напомни мне о… – Голос женщины прозвучал ещё глуше, и остаток фразы потонул в помехах и каких-то шумах. Тидесбала тут же протянула руку и выключила установку.
– Там дальше ничего интересного, – пояснила она, – Скрип, шуршание, стоны… со стороны даже как-то неловко и смешно слушать. А на кинескопе их не видно, да и вообще там сплошная муть. Оно и понятно, портсигару особо ничего лишнего не показывают.
– Это портсигар? – пригляделась к предмету со столь своеобразным эхом Рубидия.
– Ага, – безмятежно откликнулась Тидесбала, – Майстерин, вы хотите найти его хозяина?
– Не просто хочу найти, а найду. – Портсигар удобно лёг в руку. Повертев его, Рубидия рассмотрела все царапины и потёртости, тиснение – ничего особенного, полустёртое производственное клеймо на дешёвой коже. В уголке нижней крышки майстерин Гаусс заметила аккуратные инициалы, выцарапанные и пропитанные чернилами. Р. А. Скорее всего, некий неведомый Р. А. согласился одолжить свой портсигар только будучи уверенным, что сможет потом найти и получить свою вещь обратно. Открыв его, Рубидия кривовато усмехнулась: сигарет Р. А. не оставил, хотя пользовался портсигаром давно и часто.
– А ещё надо найти ту женщину. Я думаю, что она инженерная магесса, найти её должно быть не слишком трудно. Женщин даже среди инженерных магов не так уж много.
Алые магессы редко связывали свою жизнь с войсками и обслуживанием боевых артефактов. Даже женщина в майстерской повязке сталкивалась с предвзятостью, Рубидия это знала, даже несмотря на необычность ситуации, в которой находилась сама. Мужчины на фронте с самого начала видели в ней слабое звено, ожидали нестабильности и истеричности, пытались проявлять ненужное и даже оскорбительное снисхождение. Тронуть боялись – всем известно, что любая магесса, хоть странствующая друидка, хоть самая кроткая и тихая целительница всегда способна постоять за себя, – но никогда до конца не доверяли и не полагались целиком и полностью. Не относились всерьёз. Почти все, кроме Эрсина, который всегда был не от мира сего и, кажется, считал многие условности общества слишком сложными, чтобы добровольно их поддерживать. Как будто он единственный видел мир таким, какой он есть. Правда, Эрсин плохо понимал человеческие чувства и с большим трудом разбирался, что должны переживать окружающие и что чувствует он сам. Странное признание, на которое он решился только через несколько лет после войны – и которое объясняло очень многое.