– Остаз, всё хорошо? – обеспокоенно склонилась к ней Тидесбала, и Рубидия кивнула в ответ, не поднимаясь с коврика на полу – поймавшая её на слове юлчы перед изучением эхо предложила ей особый коврик специально для сидения на полу, раз уж её наставница согласилась следовать всем юлчыларским традициям.
– Да, всё в порядке, просто… Если бы я знала тогда всё, что услышала сейчас, я могла бы могла прожить свою жизнь по-другому.
– Лучше? – тут же подобралась лисентирин, но Рубидия покачала головой под перезвон подвесок и украшений.
– Не лучше, просто по-другому. Не домохозяйкой и приличной офицеской женой, разумеется, но каких-то вещей и людей в моей жизни точно не было бы, а другие бы появились.
Да, её жизнь действительно стала бы другой. Конечно же, майстерин Гаусс не провела молодость в бесплодной тоске по мужчине, который никак не демонстрировал ей собственный романтический интерес, и возможность просто дружить с Эрсином её тоже устраивала. У неё была своя жизнь, достаточно интересная и яркая, чтобы не сожалеть о той, которая не случилась. И всё же дурацкая, почти забытая обида из юности вновь пробудилась, но сейчас майстерин не могла её полностью подавить и, честно говоря, не хотела.
– Остаз, вы же не считаете, что это плохо, верно? – осторожно поинтересовалась Тидесбала.
– Не считаю, – вздохнула Рубидия, – это не плохо и не хорошо. Как есть.
– Вам грустно… ну, от того, что вы слышали? – юлчы явно хотелось её утешить, но девушка, кажется, боялась навредить или влезть не в своё дело. А ведь Рубидия раньше считала, что деликатность Тидесбале не свойственна.
– Разве что немного. Но у меня сейчас нет времени на грусть или обиду.
Времени и правда убийственно мало. Три дня, за которые надо сделать всё возможное и невозможное, чтобы спасти и оправдать Эрсина. А думать и разговаривать с ним о чувствах двадцатилетней давности можно будет и после суда.
– Кызым, вы решили начать исследования эха со времён Великой войны умышленно или случайно ошиблись с частотой, а дальше заинтересовались?
Вопрос майстерин заставил лисентирин порозоветь и отвести взгляд. Но надо отдать ей должное, отпираться Ут-Кызы не стала.
– Скорее заинтересовалась и без ошибки, а в недавних событиях ничего особенно подозрительного нет. Или, по крайней мере, эхо ничего подозрительного не помнит. Вот я и подумала, что важно узнать, как господин Мейтнер с вашим другом могли общаться раньше. Но так стало только сложней и запутанней. Это ведь не похоже на неприязнь, а тем более на ненависть… Как могут напасть друг на друга люди, которым можно так относиться друг к другу и так говорить между собой? – будто извиняясь, пояснила Тидесбала.
– Скажите, кызым, а что именно вы нашли в эхе недавних событий?
– Там господа адмиралы планировали захват Сильты, проводили совещание, писали и читали доклады и рапорты… хотя документами занимался в основном ваш друг Илаи… господин Мейтнер часто заставал его за бумагами.
– Верно, – кивнула майстерин под мелодичный звон подвесок. – Эрсин всегда занимался бумагами сам и тщательно проверял все чужие документы, к которым имел хоть малейшее отношение.
Иногда даже слишком тщательно, а потом задерживался после службы, чтобы добиться от армейских бюрократов правильно заполненного приказа, без опечаток, которые сделают его бессмысленным и недействительным. Но этот факт как будто волновал исключительно Эрсина, которому временами приходилось долго и упорно добиваться, чтобы документ исправили полностью, а не только одну или даже две ошибки. Судя по тому, что он иногда рассказывал Рубидии, извиняясь за неожиданно позднее возвращение, бюрократия в рейхсвере была давно в сговоре с какой-нибудь лечебницей для душевнобольных. И правда, сложно не думать, что кто-то точно сошёл с ума, когда в десятый раз читаешь документ и видишь, что он отправлен в авиационный, а не авиарский полк, хотя уже много раз требовал проверить текст целиком и исправить все ошибки. Тем более, если вычитывал подобные нелепости болезненно пунктуальный и аккуратный Эрсин, когда опаздывал на им же самим назначенную встречу с подругой.