Когда я открывала первый конверт, присланный через Ла-Манш, я с трудом могла дышать. Глядя на грязные пятна, я представляла, какой путь проделало письмо и через чьи руки прошло. Живы ли все эти люди? Почерк показался незнакомым, но я узнала имя отправителя. Я попыталась вспомнить его лицо, но память нарисовала образ невысокого бледного паренька, сгорбившегося за столом в отделе Словаря в старом здании Музея Эшмола. Элеонор Брэдли называла его способным, но слишком необщительным. Его редактура была основательной, и мне не пришлось много исправлять. Доктор Мюррей был прав. Должно быть, он был рад отвлечься от войны.
Неделю спустя мы встретились с Гаретом, чтобы пообедать в одном из пабов в Иерихоне.
— Жаль, что мистер Харт не может отправлять копии для печати во Франции, — сказала я.
Гарет молчал, и я заполняла тишину своей историей.
— Было бы здорово, если бы на фронт притащили гигантские прессы, а солдатам раздали литеры вместо пуль.
Гарет смотрел на пирог, протыкая тесто вилкой. Потом он поднял глаза и нахмурился.
— Не стоит шутить над этим, Эс.
Я почувствовала, что краснею, а потом увидела, что в его глазах застыли слезы. Я потянулась через стол и взяла его за руку.
— Что случилось? — спросила я.
Гарет долго молчал и продолжал смотреть мне в глаза.
— Это какая-то нелепость, — наконец сказал он.
— Рассказывай.
— Я набирал литеры для слова «скорбь», — он сделал вдох и поднял глаза к потолку.
Я отпустила его руку, чтобы он вытер лицо.
— Кто? — спросила я.
— Ученики. И двух лет в Издательстве не проработали, — Гарет на секунду замолчал. — Вместе пришли, вместе ушли. Были закадычными друзьями.
Он отодвинул тарелку с пирогом, поставил локти на стол и подпер лицо ладонями. Буравя скатерть взглядом, он продолжил рассказ.
— Мать Джеда пришла в наборный цех и спросила мистера Харта. Джеду не было и семнадцати. Его мать сказала мистеру Харту, что ее сын больше не вернется в Издательство. Она словно умом повредилась, Эсси. Обезумела от горя. Джед был ее единственным ребенком, и она без конца повторяла, что на следующей неделе ему исполнится семнадцать. Снова и снова об этом говорила, будто надеялась вернуть, ведь на фронте несовершеннолетнему вообще не место, — Гарет глубоко вздохнул, и я заморгала, чтобы сдержать слезы. — Кто-то разыскал мистера Харта, и он увел несчастную к себе в кабинет. Мы слышали ее рыдания через весь коридор.
Я отодвинула свою тарелку. Гарет выпил полстакана пива.
— Я не смог вернуться к тому слову, — сказал он. — От одного вида литер меня тошнило. Война идет только два месяца, а по слухам она растянется на годы. Сколько еще таких Джедов мы потеряем?
У меня не было ответа.
— Для меня вдруг все утратило смысл, — сказал он.
— Нам нужно продолжать делать то, что мы делаем, Гарет. Неважно что. Иначе будем просто жить в ожидании.
— Было бы приятно знать, что я занимаюсь полезным делом. Набранное слово «скорбь» скорби не уменьшает. Мать Джеда будет чувствовать то, что чувствовала, независимо от того, что написано в Словаре.
— Но, может быть, он поможет другим людям понять то, что чувствует она, — сказала я, хотя сама не была уверена, что это возможно.
В некоторых случаях Словарь давал лишь примерное представление. Слово скорбь, как я уже знала, было одним из таких случаев.
Почти каждую неделю к Ревизору приходила очередная несчастная мать, чтобы сказать, что ее сын больше не вернется. Редакторам в Скриптории и в старом здании Музея Эшмола было легче, хотя страшное бремя легло и на них. Благодаря связям и образованию лексикографы становились офицерами, но даже их знания не помогали пробиться им в командование. Работники Издательства были попроще, поэтому, как сказал Гарет, и превращались в пушечное мясо. Он больше не сообщал мне о каждом погибшем коллеге.
Дверь в кабинете мистера Харта была приоткрытой. Я постучала и открыла ее пошире.
— Войдите, — сказал он, не отрываясь от бумаг.
Я подошла к его столу.
— Последняя правка, мистер Харт, — сказала я, откашлявшись. — От Speech до Spring.
Мистер Харт поднял голову. Складки между бровями углубились, когда он взял гранки и записку от доктора Мюррея. Прочитав ее, он стиснул зубы. Доктор Мюррей хотел внести еще правки — то ли в третий, то ли в четвертый раз. Неужели печатные формы были уже отлиты? Спрашивать я не решилась.