Я задвинула оба ящика в шкаф и на цыпочках пошла по коридору в свою комнату. Письмо тети Дитте я взяла с собой.
На следующий день Лиззи наблюдала за тем, как я достала ее сундук, вынула письмо из кармана и положила его поверх листочков, устилавших дно.
— У тебя уже много секретов, — заметила Лиззи, нащупывая крестик под одеждой.
— Это письмо обо мне, — сказала я.
— Его выбросили или сочли неважным? — Лиззи старалась придерживаться правил.
Я немного подумала и ответила:
— Забыли.
К шкафу я возвращалась снова и снова, чтобы читать письма Дитте. В них всегда было что-то обо мне, какие-то ответы на папины вопросы. Как будто я была словом, а письма — листочками, которые помогали определить мое значение. Я думала, если я их все прочитаю, может быть, во мне появится больше смысла.
Письма из полированного ящика я читать не решалась. Мне нравилось смотреть на них, проводить рукой по конвертам и чувствовать их движение под ладонью. Мои мама и папа были в том ящике вместе, и, засыпая у себя в кровати, я иногда слышала их приглушенные голоса. Однажды вечером я прокралась в комнату папы и, как кошка на охоте, заползла в шкаф. Мне хотелось застать их врасплох, но едва я подняла крышку ящика, они сразу притихли. Ужасное одиночество заставило меня вернуться в кровать и потом мешало мне уснуть.
На следующий день я чувствовала себя слишком уставшей, чтобы идти в школу, и папа взял меня с собой в Саннисайд. Все утро я провела под столом с чистыми листочками и цветными карандашами. Я написала свое имя разными цветами на десяти бумажках.
Поздно вечером я открыла полированный ящик и вложила свои листочки между белыми и синими конвертами. Теперь мы все втроем были вместе. Теперь я ничего не пропущу.
Сундук под кроватью Лиззи стал тяжелеть от писем и слов.
— Ни ракушек, ни камушков, ничего красивого, — сказала как-то Лиззи, когда я открыла сундук. — Эссимей, зачем ты собираешь все эти бумажки?
— Я собираю не бумажки, Лиззи, а слова.
— Но что такого важного в этих словах?
Я и сама точно не знала. Я больше чувствовала, чем понимала. Одни слова напоминали птенцов, выпавших из гнезда. Другие были похожи на ключ к разгадке: я чувствовала, что они важны, но не понимала почему. С письмами Дитте то же самое — они казались частями головоломки, которые однажды сложатся вместе и объяснят что-то такое, что папа объяснить не в силах, а Лили смогла бы.
Я не знала, как рассказать об этом, поэтому спросила:
— Для чего ты вышиваешь, Лиззи?
Она долго молчала: складывала чистое белье и меняла простыню на кровати.
Не дождавшись ответа, я продолжила читать письмо Дитте к папе. «Ты уже думал о том, что будешь делать, когда Эсме вырастет из школы Святого Варнавы?» Я тут же представила, как моя голова торчит из дымохода, а руки и ноги — из окон с разных сторон.
— Мне нравится, когда мои руки заняты, — сказала Лиззи, а я уже и забыла, о чем ее спрашивала. — И чтобы чувствовать, что я существую.
— Какая глупость. Конечно, ты существуешь.
Лиззи перестала застилать постель и посмотрела на меня так серьезно, что я отложила письмо Дитте.
— Я убираю, помогаю готовить, разжигаю камин. Все, что я делаю, съедается, сжигается или пачкается — в конце дня не остается и следа от того, что я делала.
Лиззи опустилась на колени и погладила вышивку на моей юбке, которая скрывала заштопанную дырку. Я порвала ее в кустах ежевики, а Лиззи ее зашила.
— Моя вышивка всегда будет здесь, — сказала она. — Когда я смотрю на нее, я чувствую, что я… В общем, я забыла это слово. Ну, что я буду здесь всегда.
— Вечная, — подсказала я. — А в остальное время что ты чувствуешь?
— Чувствую себя одуванчиком перед тем, как подует ветер.
Август 1893
Летом в Скриптории всегда было тихо. «Жизнь — это не только слова», — сказал однажды папа, когда я спросила, куда все разъехались, но мне показалось, что он пошутил. Иногда мы ездили в Шотландию к моей тете, но всегда приезжали обратно в Саннисайд раньше остальных. Мне нравилось сидеть под столом и дожидаться возвращения каждой пары туфель. Когда в Скрипторий заходил доктор Мюррей, он спрашивал у папы, не забыл ли он меня дома, и папа всегда притворялся, что забыл. Тогда доктор Мюррей заглядывал под стол и подмигивал мне.