— Божественное место, — сказала она, не отрывая взгляд от Венлок-Эдж.
— Ты действительно так думаешь, Лиззи?
— О, да. Я здесь Бога чувствую больше, чем в церкви. Здесь мы все как будто без одежды, без мозолей на руках, которые указывают нам на наше место, без акцента и слов. Ему все это неважно. Для него имеет значение только то, что находится у тебя в сердце. Я никогда его так сильно не любила, как должна была, но здесь у меня получилось.
— Почему это? — удивилась я.
— Наверное, потому что здесь он впервые меня заметил.
После ее слов мы долго молчали. Пробившись сквозь облака, солнце медленно садилось за Венлок-Эдж и видневшийся позади него Лонг-Мынд. Они казались тенью друг друга.
— Как ты думаешь, простит ли он меня когда-нибудь?
Это была всего лишь мысль, но я поняла, что сказала ее вслух.
Лиззи молчала, и Лонг-Мынд наконец проглотил уходящее солнце, оставившее после себя пейзаж синих холмов. Когда Лиззи встала и ушла в дом, я поняла, что нуждаюсь в прощении не от Бога, а от нее. Я представляла, в каком затруднительном положении она находится. Ей хотелось бы подбодрить меня, но она не могла соврать перед лицом Господа.
Гул, стоявший у меня в ушах после Ее рождения, тень в моих глазах, тупая боль в руках, ногах и груди — все сразу ушло. Я могла слышать, видеть и чувствовать с такой остротой, что у меня перехватило дыхание и я испугалась. Мне стало холодно, и я задрожала. В воздухе пахло дымом. Я слышала пение птиц, зовущих своих родных в гнезда. Их пение было таким чистым, как перезвон церковных колоколов. Мое лицо было мокрым от слез утраты, любви и сожаления. И в эти чувства вплелась нить постыдного облегчения.
Лиззи вынесла плед, связанный из ниток цвета осеннего леса. Она накинула его мне на плечи и подоткнула своими сильными руками.
— Не он должен прощать тебя, Эссимей, — прошептала она мне на ухо. — Никто, кроме тебя самой.
Ноябрь 1907
Мы с Лиззи сошли с поезда, поставили чемоданы на перрон и подняли воротники, защищаясь от ноябрьского холода. В Шропшире мы оставили бабье лето, а Оксфорд встретил нас зимой. Пока мы ждали повозку, чтобы доехать до Саннисайда, я вспомнила, что за каменными домами течет река Чаруэлл.
В Саннисайде листья деревьев все еще алели на фоне серых стен Скриптория и кухни. Стоя под ними, мы с Лиззи попрощались. Нам было тяжело расставаться, как будто мы разъезжались в разные стороны, хотя на самом деле мы вернулись в привычное для нас место. Что-то изменилось. Лиззи стала другой, или, возможно, теперь я смотрела на нее по-другому, как на женщину, у которой, помимо заботы обо мне, была личная жизнь. Когда мы уезжали из Оксфорда, я, как и всегда, была ее подопечной. Теперь мы обнимались, как подруги, и обоюдно поддерживали друг друга. В Шропшире мы обе нашли то, что давно искали, однако, обнимая ее, я боялась, что ее обретенная уверенность в себе окажется слишком хрупкой перед той жизнью, которая ждала ее в Оксфорде. Лиззи тоже беспокоилась за меня, и она высказала свои опасения в укромной тишине наших объятий.
— Дело не только в прощении, Эссимей. Мы не всегда можем выбирать то, что нам хочется, но мы можем взять все хорошее из того, что у нас остается. Постарайся не думать лишнего.
Лиззи заглянула мне в лицо, но я не могла дать ей никаких обещаний, только крепче обняла ее в ответ.
Миссис Баллард, опираясь на палку, придерживала для Лиззи дверь кухни. Я повернулась к Скрипторию. Пришло время снова окунуться в будни.
При каждом моем возвращении домой Скрипторий словно уменьшался. Я была рада этому, когда вернулась от Дитте: он окутал меня стенами из слов, и я чувствовала себя защищенной. В этот раз все было по-другому. Я стояла на пороге с чемоданом в руках и гадала, сумею ли я в него поместиться.
У доктора Мюррея появилось три новых помощника. Двое сидели за сортировочным столом, а для третьего поставили рабочий стол рядом с моим. Папа увидел меня на пороге, и его лицо расплылось в улыбке. Он так быстро вскочил, что опрокинул стул. Папа попытался схватить его, но бумаги, с которыми он работал, разлетелись в разные стороны. Я опустила чемодан и нагнулась за листочками, упавшими под сортировочный стол. Когда я протянула их ему, он прижал мою руку к губам и заглянул мне в лицо, как только что делала Лиззи.
Я грустно улыбнулась. Папа казался довольным. Нам нужно было сказать друг другу так много, но на нас смотрело слишком много людей. Работа за сортировочным столом приостановилась, и я почувствовала себя глупо, что приехала сразу в Скрипторий, а не домой. Я знала, что папа будет на работе, и не хотела оставаться в доме одна.