Из другого кармана я вытащила литеры, которые украла у Гарета, и листочек с его именем. Он почти просвечивал от дождя, но имя еще можно было прочитать.
Переодевшись в вещи Росфрит, я обернула литеры мокрым носовым платком и спрятала в карман юбки. Затем я взяла листочек с именем Гарета. Он знал, что я украла литеры, и чувство стыда не позволит мне больше навестить его, поэтому листочек полетел в мусорную корзину.
Я снова повернулась к столу Росфрит. В «Таймс оф Лондон» написали о женщинах, заключенных в тюрьму Уинсон-Грин, чуть более подробно. Имя Тильды не упоминалось. «Не в этот раз», — подумала я. Шарлотта Марш — дочь художника Артура Хардвика Марша. Отец Лоры Эйнсворт — уважаемый школьный инспектор. Муж Мэри Ли — строитель.
Bondmaid. Это слово снова всплыло в памяти. Те женщины — невольницы. Я поняла, что слова, которые чаще всего используют для нашего определения, на самом деле описывают наше положение в обществе. Даже самые ласковые — девушка, жена, мать — сообщают миру, девственницы мы или нет. Существует ли мужской аналог слова девица? На ум ничего не приходило. Как звучали бы слова миссис и шлюха по отношению к мужчинам? Я посмотрела в окно на Скрипторий — место, где рождались определения всех этих слов. Какими словами можно описать меня? Как бы меня назвали во время суда или заключения под стражу? Я уже не девушка, но и не чья-то жена. И быть ею я не собиралась.
Когда я читала, как проводилось принудительное «лечение», я чувствовала рвотный рефлекс и боль от трубки, царапающей рот, горло и желудок. Это можно сравнить с изнасилованием. Я чувствовала пинки ногами и вес тел, навалившихся на меня сверху, чтобы держать мои руки. В тот момент я не могла определить, чье человеческое достоинство было больше опорочено — тех женщин или властей. Если властей, то позор нам всем. Что, в конце концов, я сделала, чтобы помочь общему делу с тех пор, как Тильда уехала из Оксфорда?
Вернулась Росфрит, и мы вместе спустились по лестнице.
— Ты суфражистка, Росфрит? — спросила я.
— Я не выхожу ночью на улицу, чтобы бить окна, если ты спрашиваешь об этом, — сказала она. — Но я не боюсь открыто называть себя суфражисткой.
— Я думаю, что не смогла бы делать то, что делают эти женщины.
— Морить себя голодом или нарушать общественный порядок?
— Не смогла бы ни того, ни другого.
Росфрит остановилась посреди лестницы и повернулась ко мне.
— Думаю, я тоже. Представить себе не могу… ну, ты прочитала статью. Но воинственность — не единственный способ, Эсме.
Росфрит двинулась дальше, а я последовала за ней, отставая на две ступени. Мне так много хотелось спросить у нее, но, несмотря на то что мы обе выросли под тенью Словаря, я чувствовала, что мы жили с ней в разных мирах.
Мы постояли немного у дверей кухни, наблюдая за дождем.
— Лучше я одна побегу, — сказала Росфрит, — а ты сегодня уже достаточно намокла, поэтому пережди ливень в тепле. Нам нужно беречь тебя от простуды.
Она раскрыла свой зонт и побежала к Скрипторию.
Лиззи стояла у плиты.
— Посмотри на свое лицо, Эссимей. Что стряслось?
— Газеты, Лиззи. Ты пришла бы в ужас от того, что там пишут.
— Мне и газеты читать не нужно, рынка вполне хватает.
Лиззи подбросила уголь в огонь и захлопнула тяжелую чугунную заслонку. Она с трудом выпрямила спину.
— Там говорят о том, что случилось с суфражистками в Бирмингеме?
— Да, говорят.
— Люди выражают свое недовольство? По поводу голодовки и принудительного кормления?
— Некоторые выражают, — ответила Лиззи и стала складывать нарезанные овощи в большую кастрюлю. — Другие говорят, что они все делают неправильно, что мухи лучше ловятся на мед.
— Но считают ли люди, что суфражистки заслужили эти пытки?
— Некоторые считают, что нельзя обрекать их на голодную смерть.
— А ты что думаешь, Лиззи?
Она подняла красные и слезящиеся от лука глаза.
— Я бы не решилась на такое.
Она не ответила на мой вопрос, но я бы сказала то же самое, если бы была честна с собой.