Тот Нильсон, который просто не мог быть настоящим, казался бесконечно уверенным в своих словах.
— Что это? — просто спросил Брайер.
— Это твоя запись с одного очень старого выступления, — тут же отозвался собеседник, — после первого года войны. Люди верили, что она не продлится долго.
Нильсон сжал зубы. Нет, этого всего не может быть! Или может?
— Я понимаю, — вдруг в тоне Файна вновь появилось какое- то тепло. Голос заставил Брайера повернуть голову и взглянуть в глаза повстанцу.
— Понимаю, — продолжал тот, — ты сам Одарённый. Тебя не берут пули, взрывы. Сам знаешь, это — принципиальное тактическое преимущество в быстрых атаках. А теперь задумайся, какое преимущество у того, кто проникает в чужие мысли.
Брайер молчал. В его голове насмерть бились друг с другом эмоции. Впечатления последних дней, идеи, которые бросали мужчине в лицо то Константин, то Карл, то Дана, то рядовые повстанцы, то… вот этот Файн. Да и упорный мятежник, с которым столкнулся Нильсон в последнем бою…
— Если тебе этого мало, — вновь проговорил Томас и коснулся пальцем сенсорного экрана.
На планшете появлялись одна за другой фотографии. Фотографии Брайера. Среди старших офицеров Армии Освобождения. В центре общего снимка с солдатами некого подразделения. На фоне огромного транспортного самолёта, модель которого мужчина не знал, но символика — явно не принадлежала Организации.
И другие, другие… удар за ударом. Невозможно, просто невозможно.
Наконец, на экране осталось фото, полоснувшее прямо по сердцу, настолько оно отличалось от всех остальных.
Никакой военной техники, никакого оружия: просто четыре человека сидят за столом, и у каждого в руке — по бокалу вина.
Себя Нильсон узнал быстро — он расположился на диване. В противоположность всем прошлым снимкам на губах играла улыбка.
Брайер обнимал за талию темноволосую девушку с собранными в хвост волосами. Она также буквально искрилась счастьем, простым и ничем не запятнанным. Черты казались знакомыми, но не более, чем полузабытый сон.
Слева же, на отдельном стуле, сидел… Да, точно, это и был Томас Файн. Безупречно зачёсанные назад волосы, лишенное излишней мимики лицо. Вместо военной формы — белая рубашка в мелкую клетку.
Наконец, во главе стола расположился ещё один человек, которого Нильсон, кажется, где- то видел.
Точно. Мятежник, выкрикнувший его имя в схватке час назад. Который, возможно, уже мёртв: удар Брайера был тяжелым.
Здесь этот боец — в парадной форме с капитанскими погонами. И он единственный, на чьем лице под натянутой улыбкой, кажется, читалась боль.
Запоздало Нильсон осознал: тяжесть в голове отпустила. На какое- то время ему действительно стало легче. Может, прошли последствия амнезии? Может…
Как же тяжело было сейчас рассуждать!
— Здесь… — с трудом произнес Брайер. Остальные слова застряли в горле. Что он хотел сказать?
— Здесь — Генри вернулся с тяжёлого задания. Тебе ни о чем не скажет, — ответил Томас, — мне очень жаль, что ты не помнишь даже близких людей.
— Это не должно быть правдой, — мысль неосознанно вырвалась наружу, — мои близкие не здесь. Нет.
На порыв эмоций Файн отреагировал все так же — с ненавистным спокойствием.
— Ты всегда всё понимал. И то, что твои прежние «союзники» просто использовали очередного Одаренного в своих целях, тоже понял. Линда помогла открыть глаза.
— Линда? — Нильсон уже догадался, о ком идёт речь.
Брюнетка в простом синем платье счастливо смотрела со снимка. Наконец, Брайер вспомнил и её: одна из тех, кого они уничтожили на своём пути ещё в первые годы Организации. Линда… да. Девушка погибла страшной смертью, но в те годы смерть никого не пугала: силами Даны любой мог вернуться даже с того света.
Уцелевшие воспоминания будто рассказывали страшную сказку.
— Это все фрагменты одной истории, — заключил Файн, — твоей истории.
Смятение. Вот как мужчина описал бы сейчас своё состояние. Он не мог воспринять этот мир, который, только- только приняв упорядоченную структуру, рушился вновь.
— И мы её расскажем, — пообещал собеседник, — от тебя потребуется только отбросить ОПЗМовскую ложь.
Он дал Нильсону время на размышление, установил в помещении тишину. Решение справедливое, но… но совсем не гуманное: Брайер вновь остался наедине с собственными мыслями.
Тишину нарушили шорохи снизу. Для ОПЗМовца — странные и неразборчивые, а вот для Файна они, кажется, значили куда больше.