— Ну ты даешь, — сказал после надзиратель-мужчина, провожая Викторию в ее крохотную по сравнению с медвежьими загонами камеру. — Такую бешеную тварь приручить! Вот интересно, если ему не давать жрать недельку, в какой момент ты ему еще симпатичнее покажешься?
Медведей кормили два раза в день — утром и вечером, и, соответственно, два раза в день саму Викторию выводили из ее узкой, лишенной окон одиночки. В промежутках она спала, если по ощущениям была ночь, а условным днем пыталась занять себя физическими упражнениями, к которым привыкла еще в Специнтернате… Ну и, конечно, размышлениями — благо в глухом и пустом пенале камеры ничто от этого занятия не отвлекало.
Свет здесь никогда не гас, так что с течением времени разбираться в смене времени суток становилось все сложнее. Зато были другие «маркеры» для подсчета пролетавших мимо дней, недель и месяцев. Например, белье на койке Виктории менялось строго раз в неделю. Она сама снимала его и совала в зев утилизатора. В тот же день и саму арестантку водили в помещение сухой санитарной очистки. После этой процедуры, которую язык никак не поворачивался назвать мытьем, Виктории выдавали стопку чистого, но неприятно синтетического постельного белья и новую робу из того же материала.
Только ее, потому что в формуляре, в котором была подробно расписана форма одежды узников различных исправительных учреждений, нательное белье предусмотрено не было. Поначалу Викторию это сильно смущало. Как и то, что все гигиенические процедуры, включая посещение туалета, она проделывала под равнодушными черными зрачками камер слежения, расположенных и в ее «номере», и в отсеке саночистки — одинаково, в углах под потолком.
Но потом пришло равнодушие. Охота смотреть на то, как она осуществляет акт дефекации? Ну пусть смотрят. Но ведь, наверно, нет, потому что ну какой в этом может быть интерес? Если бы оставалась хоть какая-то возможность злоумышлять против надзирателей или убить себя, то, наверно, смысл в неусыпном наблюдении был, а так-то, когда даже на обуви, которая выдавалась вместе с робой, не было ничего, годного для чего бы то ни было.
Ну как можно навредить кому-то матерчатыми тапочками на тонкой и мягкой пластиковой подошве, если на них даже шнурков нет?..
В следующие дни Потеряшка тоже хорошо ел, а его испражнения, которые Виктория убирала из специально отведенного для того лотка в углу клетки, выглядели вполне здоровыми. И, главное, медведь вдруг начал проявлять по отношению к обслуживавшей его женщине очевидные знаки внимания и доверия: разрешал себя гладить, смотрел уже не тусклым взглядом обреченного, почти мертвого зверя, а заинтересованно, хоть и по-прежнему тоскливо и виновато. А еще он теперь иногда осторожно, словно спрашивая разрешения, тыкался носом в руки, а как-то даже лизнул Викторию в щеку.
Пахло у Потеряшки изо рта ужасно. По понятной причине — кормили медведей какой-то полной дрянью, которая не вызывала ничего, кроме отвращения. Зато в дыхании этого огромного сильного зверя не чувствовалось запаха железа, а значит, серьезных внутренних повреждений или кровотечения у него не было. Стало быть, полученные в бою раны, которые прижгли все той же R-сваркой после доставки Потеряшки в Центр подготовки к утилизации и которые после Виктория регулярно обрабатывала антисептиком, оказались не такими страшными, как выглядели. Сильный организм справился. Да и препараты, которые Виктория вводила медведю при помощи инъекций, действовали как надо. А ведь поначалу сомнений в том, что Потеряшка погибнет, почти не было. В том числе и потому, что он категорически отказывался есть. Теперь же стало понятно, что делал он это не по причине скверного самочувствия, а из-за душевной боли. Бедолага.
Виктория даже представить себе не могла, каково сейчас было зверю, который всю жизнь прожил в тесном эмоциональном контакте со своим человеком и со своей самкой…
Наверно, примерно так, как маленькой Виктории, когда ее забрали от матери и, несмотря на слезы, отвезли бог знает куда. В Специнтернат.
Но ведь она-то знала, что ее единственный родной человек жив и здоров! И через какое-то время она обязательно увидит маму снова! А вот Потеряшка в строгом соответствии с прозвищем, которое дала ему Виктория, потерял все. Остался один. И в перспективе у него были не учеба, а после хорошо оплачиваемая и уважаемая работа на благо Империи, а смерть на живодерне.