Обхватываю его плоть и с силой сжимаю пальцы.
Герман отзывается хриплым стоном.
Сейчас я могу сделать все, что взбредет в голову — так он передо мной открыт. А на деле я думаю лишь о том, как у него с ней было! Нет, не верю… Не мог он хотеть ее так, чтобы в беспамятстве, как мне, шептать:
— Давай, Зимка. Возьми его. Обхвати своими сладкими губками.
И я беру. И делаю это словно в последний раз. Голодно, жадно, бесстыже… Запомни, козел… Если вдруг еще на сторону захочешь сходить. Вот оригинал! Вот… А то… Бледные копии. Так как же ты мог?! Ненавижу! Как я тебя ненавижу! Ну, почему… Почему сейчас?! Не раньше и не позже, а именно когда я поняла, что без тебя… Не могу. Не хочу! За что?
— Да, да… Ауч. Я сейчас на хрен сдохну. М-м-м…
Беру так глубоко, как могу. И сглатываю, чтобы ему было приятнее. Раз, другой. Слезы ручьями текут по щекам. Он оскаливается и выплескивается мне на лицо. Оседает рядышком. Ловит истерзанные губы. Слизывает жемчужные капли с лица… А меня будто догоняет осознанием… Господи. Файб загулял. Ненавижу его! Не-на-ви-жу.
Глава 14
Герман
Внезапный отъезд перед самым назначением на должность здорово путает карты и мне самому, и вышестоящему начальству, но что уж? Чай, не впервой. Да и в той ситуации я даже не стоял перед выбором — лететь ли мне за женой или нет. Мои приоритеты давно расставлены. Вряд ли бы я стал их пересматривать, даже если бы отъезд стоил мне карьеры. Но все же хорошо, что не пришлось это проверять. Высокое начальство, конечно, пропесочило меня знатно, но этим и ограничилось. Даже на таком уровне есть ситуации, против которых хрен попрешь, и смерть близкого — одна из них.
Впрочем, это не означает, что мне не пришлось поплатиться за своеволие. На работе за время моего отсутствия скапливается столько дел, что теперь я провожу на базе по четырнадцать, а то и все шестнадцать часов в сутки.
— Герман Всеволодович, — осторожно подает голос начальник штаба, — по топливу… сегодня опять лимиты. И склад по РТИ просел. Еще по кислороду вопрос. И по ведомости на ремонт… Вы ж хотели лично посмотреть.
Хотел. Конечно, хотел. Я много чего хотел в идеальном мире. Но в идеальном мире, во-первых, у меня не срывается связь в самый нужный момент, во-вторых, жена не уезжает ночью в другой город, а в-третьих, в идеальном мире никто не умирает так, мать его, не вовремя.
Я откидываюсь на спинку кресла, провожу ладонью по лицу. Ненавижу это ощущение, что ты ни черта не успеваешь. Со временем оно, конечно, выровняется. Я наведу порядок, а пока…
— Лимиты мне сюда. Что по кислороду? С РТИ я как раз разбираюсь. Тут Морозов налажал. Ремонт… — киваю, — сейчас поедем, посмотрим. И позвони Коняеву. Я с ним сегодня должен поговорить, пока он не ушел на свои совещания.
Нечаев усмехается.
— Вы только с ним аккуратнее, Герман Всеволодович. Он после вашего внезапного отъезда раскатал губу, что под вами кресло зашатается.
— У меня оно к полу прикручено, — отвечаю сухо. — Пусть закатает.
Бесит! Назначение все откладывается, а обязательства уже навалились. В коллективе без жесткой руки начинаются разброд и шатание. Одни пытаются угодить. Другие — подставить. Третьи — просто пережить неспокойные времена. А это все расшатывает дисциплину!
Мы идем по коридору. Офицеры кивают, кто-то натянуто улыбается. В штабе гул, как в улье. Дежурный докладывает: погода на завтра по маршруту дерьмовая, на высоте боковой. А у нас борт по регламенту и параллельно — учебные полеты у молодняка…
— Где Столяров? — спрашиваю автоматически.
— На полосе. У них замечание по шасси, — отвечает дежурный.
Я киваю. Хоть разорвись. И люди требуют моего внимания, и машины, и долбаные бумажки. И где-то между этим всем еще же и семья. Дана… Я думаю о ней редко последние дни, и от этого неспокойно. Редко — не потому что она не важна. Наоборот: потому что если начну думать, то на нее уйдет весь мой ресурс! Все вроде бы хорошо. А вроде и нет… Я до конца не понимаю, что с ней происходит.
Зима изменилась. Это видно даже слепому. Сначала — будто потеплела. И этим ее теплом пропитался наш дом. Стала тише, мягче, но в этой мягкости было что-то настороженное. Почему? Что не так на этот раз?
Решив больше не молчать, если меня что-то волнует, я даже пару раз спрашивал, все ли ок. Но каждый раз что-то мешало довести этот разговор до конца. И я откладывал его, как откладывают неизбежную хирургическую операцию: вроде надо, но если терпит, можно же и подождать. В конце концов, если она посчитает нужным, сама расскажет о том, что ее волнует. Мы же вроде договорились с ней не молчать, так?