Побросав все дела, опечатываю кабинет и мчу домой. В башке пульсирует: «Нет, Зима, только не ты!». Наверняка же есть какое-то внятное объяснение!
Врываюсь в дом, как в гребаном анекдоте. Нет, я не боюсь застать Дану с Лехой здесь. Не такая она беспринципная. Я боюсь, что ее здесь нет. Что она соврала, когда я спросил.
— Дана! — ору. — Я дома! Эй! Зима…
Она летит по лестнице. Глаза такие испуганные, что на секунду кажется: может, я все-таки ошибся? И принципами там не пахнет!
— Что случилось? Ты чего так орешь? У меня же съемка, Гера!
Отодвигаю ее с пути. Взлетаю по лестнице, не чувствуя под собой ног. Залетаю на второй этаж, в ее кабинет. Сам себя, сука, ненавидя за то, что так унижаюсь. Потому что Дана одна. И она явно не врет о том, что работала. Потому что вот же… И сразу несколько камер включены. И свет выставлен. И микрофон подсоединен.
От облегчения слабеют ноги. Я, наверное, в глазах Даны выгляжу полным кретином. Я и есть кретин, но какому мужику охота смириться с этой мыслью?
— Гер… Ты объяснишь, что произошло?
— Это ты мне объясни, — цежу, сцепив зубы. Достаю телефон. Протягиваю ей на открытой страничке Столярова. — Какого хера ты таскаешься с ним? Что у вас? Ты с ним трахалась?
Голубые глаза Зимы становятся комически-круглыми. Почему-то не могу сообразить. Это испуг? Возмущение? Что?!
— Какая из этих фотографий натолкнула тебя на эти мысли?
Я все усугубляю, да? Может быть. Но я просто уже не могу… Не могу остановиться!
— Что ты делаешь за рулем его тычки?
— Ну, явно не трахаюсь! Ни с ним, ни с кем бы то ни было кроме! — начинает меня морозить Зима. Ненавижу, когда она это делает! Подхожу ближе. Дергаю на себя. Но так, нежно… Иначе же дров наломаю. Распластываю пятерню чуть ниже ее лопаток. Прижимаю к себе. И в ухо шепчу.
— Просто ответь на мой вопрос, хорошо?
— А может, для начала ты мне ответишь?! — брыкается Зима. — Как так вышло, что когда умерла моя мать, ты ночевал у какой-то бабы?! И что это за ЧП, когда ты врал, что в части, а сам… Сам у нее был, да?! И ты еще смеешь мне что-то высказывать?!
Зима резко замолкает, и вдруг между нами устанавливается такая тишина, что у меня начинает звенеть в ушах. Воспользовавшись охватившей меня растерянностью, Дана вырывается из моих рук и делает шаг назад. Спина прямая, подбородок вскинут. В глазах ее нет ни вины, ни сожаления. Исключительно злость. Холодная и всеразрушающая.
— Повтори, — говорю я тихо. — Что ты сейчас сказала?
— Ты прекрасно слышал, — отрезает Дана. — Хватит делать из меня идиотку. Я знаю, что ты мне врал!
Меня будто по голове приложили.
— Умерла твоя мать, — медленно произношу я. — Ты правда думаешь, что в такой момент я мог…
— А где ты был, Герман? — перебивает она. — Вот просто скажи. Где. Ты. Был.
Я открываю рот и… закрываю его обратно. Вот она. Та самая точка. Где любое слово может все разрушить.
— У той страшной врачихи, вот где!
— Только в тот раз. И то! Знаешь, почему я там очутился?! Да потому что нажрался так, что на ногах не стоял! Не было у меня с ней ничего.
— Ну, да. Конечно. Опять я виновата…
— А ты не виновата?! В той ситуации, Зима? Ты не виновата? А в этой?! Какого хрена? Только не говори, что это такая месть…
— Ну, почему же сразу месть? Думаешь, моя жизнь вокруг тебя вертится?! Думаешь, мне не мог понравиться…
— Остановись! — рявкаю, снова ее на себя дергая. — Просто заткнись сейчас, Зим. Иначе мы таких дров наломаем, что это будет уже не исправить.
Она дрожит. Я дрожу. Это, сука, что-то немыслимое. Я просто разваливаюсь на части. У меня кишки в узел завязываются, стоит подумать, каких дел могла наворотить эта дурочка мне назло. Во рту сохнет от фигачащего в крови кортизола.
— По поводу второго случая. Ну… С ЧП, — хриплю, потираясь носом о ее скулу. — Меня в ту ночь в контрразведке пытали. Телефон у меня забрали. Все, что было связано с тем объектом, засекретили сразу же. Я сказал, что в офисе, потому что другого варианта у меня не было. Да и какая разница, где я по работе, Зим?! Ну, твою мать! Что же с тобой так сложно?
— Со мной?! — искренне оскорбляется Дана. — А у меня с тобой прям не жизнь, а малина!
— Так, ладно. Ты с темы-то не съезжай, — растираю лицо ладонями. — Как есть говори… Что это всё означает?
— Что всё?
— Ну, фотки эти?
— Не буду… объяснять.
— Дана!
— Что?! Герман, ты ночевал с другой бабой! — орет она.
— Ну-у-у, мой косяк. Да. Но я говорю тебе, что ничего не было.
— Ты с ней меня обсуждал! Меня… С ней.
Этого не может быть, но, кажется, у меня от стыда начинают дико гореть щеки.