Достаю телефон. Экран загорается. Ни пропущенных, ни сообщений. Конечно. Он в принципе никогда не отчитывается в своих планах. Работа есть работа. Я ему тоже практически не рассказываю о своих роликах. Разность интересов!
Самой писать бесполезно. Звонить — и того хуже. Он либо не возьмёт, либо ответит так спокойно, что я опять почувствую себя конченой истеричкой.
Я не думаю — я действую. Запрыгиваю в свой гелик. Осторожно сдаю назад. И выруливаю со стоянки у магазина, вливаясь в дорожный поток. Двигатель урчит, как большой зверюга. И хоть подо мной три тонны железа, я еду максимально аккуратно. Сзади сигналят машины. «Выкусите! — огрызаюсь про себя. — Все вы когда-то были начинающими водителями. Проявите немного терпения!»
Вынужденная сосредоточенность немного отвлекает от мыслей о том, что я делаю. Зачем еду в часть? Чего этим добиваюсь? Мой муж профессионал. Лёша наверняка тоже. Но что если они не смогут переступить через взаимные претензии? Вдруг Герман прав, и у Столярова ко мне действительно какие-то чувства? Нет…Ну, глупость. Даже если и так! Не станут же они мериться яйцами в воздухе?!
А-а-а! Господи! Ну, где ты взялся на мою голову, Лёша!
Вот и что мне делать? Как помешать вылету? И удастся ли мне помешать? Что если они уже в воздухе? И тут, будто в ответ на мои мысли, в приоткрытое окно проникает специфический гул. Он нарастает не сразу, приходит волной откуда-то из-за сопки, где как раз располагается аэродром. Как обычно, тело улавливает его раньше, чем уши: в груди появляется дрожь, стекла машины начинают едва заметно вибрировать.
Я машинально сбавляю скорость. Бросаю кое-как припаркованный гелик на обочине и, задрав лицо к небу, прикладываю ладонь ко лбу козырьком. С земли всё выглядит не так эпично, как из кабины. Над головой бескрайний небесный простор в вате облаков, в которой внезапно замечается какое-то движение. Одна точка. Следом за ней — другая. Две сверхмощных машины просто выходят на эшелон. Буднично и без эксцессов.
Глаза слезятся. Я отвлекаюсь, чтобы вытереть слезы, когда истребители аккуратно расходятся, выдерживая дистанцию. Никаких опасных маневров или чего-то подобного. На повестке явно стандартный испытательный полет. Но у меня так колотится сердце, что уши закладывает! И пальцы невольно сжимаются, будто я сама сейчас за штурвалом.
Один из самолётов плавно закладывает вираж и уходит в сторону, проверяя, как машина «держит» боковую нагрузку. Второй остаётся чуть выше, страхуя. По крайней мере, так это выглядит снизу.
За этим следует быстрый, почти вертикальный набор высоты. Воздух будто сминается, звук становится выше, резче. Я машинально задерживаю дыхание. На секунду железные птицы пропадают из поля зрения. Растворяются в небе, поднимаясь все выше и выше. И это самое страшное. Когда их не видно, остаются только неизвестность и собственные фантазии.
Возвращаются они так же внезапно, как и исчезают. Снижаются быстрее, чем ожидаешь. Теперь движение другое — более резкое, с короткими импульсами. Я понимаю: начинается та самая часть, ради которой всё это и затевалось. Проверка отклика. Мгновенные команды. Реакция системы.
Они держатся рядом. Не слишком близко, но и не расходятся. Звук снова меняется. В нем появляется надрыв. Чувствую, как холодеют ладони. Представляю Германа там, наверху... Уверена, он, в отличие от меня, здесь, не паникует. Он в своей среде.
И вдруг — тишина. Относительная, конечно. Они уходят дальше, выше, и звук растворяется, вновь становясь фоном.
Я облокачиваюсь на дверь машины, которую не потрудилась закрыть. От долгого стояния с задранной головой плывет перед глазами. Машины, кажется, заходят на второй круг. И начинают плавно снижаться.
Ударяю по газам. Прошу пропустить меня на КПП. К взлетке меня, конечно, и близко не подпускают, так что дожидаюсь Файба на скамейке у штаба. Вслушиваюсь в окружающие меня звуки, опасаясь услышать что-то страшное. В конце концов, последние испытания пошли не по плану как раз в самом конце. Волнение с ума сводит!
Сколько так сижу — понятия не имею. Кажется, вечность! Я, по-моему, успеваю врасти в эту скамью, когда вдруг слышу приближающиеся голоса. Очень оживленные, эмоциональные и… знакомые.
— Гера! — вскакиваю навстречу мужу. Что рядом с ним Столяров, конечно, замечаю тоже. Но, господи боже, как же плевать, а?!