Испуганная лошадь дернулась и попыталась скинуть своего странного наездника.
Тот выпрямился и прикусил губу. Даже перед никчемным животным нельзя показывать слабости, а уж перед людьми и подавно.
Что-то огромное происходило с миром, меняло местами восток и запад, кровавым пятном растекалось в небесах. Непостижимое, таящее в себе погибель и заставляющее не бояться смерти, а идти ей навстречу; что-то, названия чему Мастер не знал и не хотел знать.
Впервые он понял, каково это — искать помощи и поддержки у высших сил, только вот просить не посмел. Самому себе он казался глупым: отчаявшийся живой огонек в бесконечной ледяной пустоши, привязанный накрепко, но ничей; верный и ненужный раб, всю жизнь пытающийся оборвать свою цепь.
Боги не откликаются на крики никчемных.
Цветком мака алое пятнышко упрямо карабкалось вверх, открытое всем ветрам; горное эхо смеялось ему вслед и засыпало следы снежной пылью.
Перед последним поворотом Мастер почуял привкус гари в воздухе, и его сердце тоскливо сжалось в предчувствии беды. Преодолев последние метры, уставшая лошадь вынесла седока на заметенную площадь.
Никто не выскочил из дома ему навстречу, ни одна дверь не хлопнула — только ветер взвыл еще пронзительнее, таща за собой хвост поземки.
Дома смотрели слепыми обгоревшими дырами и щетинились изломанными балками. Через провалившиеся крыши намело сугробы, смутно белеющие сквозь покосившиеся рамы. Ни звука, ни живого запаха, ни дыма из труб; да и самих труб больше не осталось.
Деревня была мертва, и мертва давно. Зима иначе вытягивала время, скрывала потухшие угли и страшную черноту тонкой кожей свежевыпавшего снега, но пепел и безмолвный крик изуродованных стен упрямо вылезали наружу.
Скатившись с седла, Мастер шагнул навстречу своему изломанному огнем прошлому. Снег скрипел под ногами, отмечая каждый шаг. Его лицо было сосредоточенным и спокойным, только алые пятна ползли по щекам, оттеняя неестественную белизну ушных раковин. Безжизненным жестом он вытащил из-за пояса ярко-красный, золотом расшитый веер и с хрустом сжал его в ладонях.
Поверх цепочки следов закапало горячо и ало, оставляя дымящиеся отметины.
Ступени остались нетронуты. Поднявшись, Мастер остановился, уткнувшись носками сапог в прогоревший до углей порог. Блеклый свет изнутри озарял почерневшую мертвую пустоту.
Сквозь покосившийся проем он смотрел в глубину дома, который оставался его единственным пристанищем, его болью и памятью; смотрел и не мог отвести глаз, будто завороженный. Не решившись переступить порог, он медленно превращал веер в горсть изломанных спиц и окровавленных лоскутьев.
Память всегда была самым великим проклятием магических игрушек. Каждый раб обязан помнить все, что связано с его хозяином; вместе с тем он хранит и воспоминания о собственной жизни с момента появления на свет.
Первый дом его остался в глубине лесов. Он пах ужасом и кровью, звенел ржавыми цепями и едва слышно шептал голосом матери, который тогда еще не сочился ненавистью и могильным холодом.
Сумасшедший Кот с рыжими, цвета заката волосами и пушистым хвостом. Его руки казались такими огромными, а за уши было удобно держаться, сидя на его плечах. Сумасшедший Кот, который однажды сбежал за пределы деревни и нашел себе хозяйку, а после вернулся вместе с ней, потому что им некуда было идти. Сумасшедший Кот, который был вынужден жить в цепях.
Дом их обходили стороной и следили только за тем, чтобы ни он, ни его невеста не сбежали. И изгнать бы их, да женщина могла рассказать о деревне, и тогда все труды насмарку; убить же одну из хозяек коты не решались.
Так и тянулась бы эта странная монотонная жизнь, но появился ребенок. Крошечный котенок с огненно-рыжей шерстью и черными материнскими глазами, существование которого допустить было невозможно.
Перед смертью рыжий Кот умолял сородичей отпустить их, оставить в живых и позволить бежать. Его жена до конца не могла поверить, что судьба может быть так жестока и что другого выхода нет. Ей ли, рожденной в семье правителей и завоевателей, смиряться?
Ночь и горящие холодным огнем кошачьи глаза навсегда остались тем самым кошмарным сном, от которого просыпаешься без крика, только с болью в онемевшем горле.
Рыжий Кот был силен, он защищал то, за что умереть было не жаль.
Ценой его жизни им удалось уйти. Казалось, теперь будет проще, ведь больше не нужно бояться: коты никогда не пойдут на поиски за пределы своих границ, не рискнут высунуть даже носа — но мир вне лесной чащи оказался еще страшнее.