Но агония внутри (глубоко внутри), исходящая из моего заднего входа с ободранной кожей и разорванными краями, заставляет мой живот вспениваться от любого усилия моего тела скорректировать моё неудобное положение на кровати, застеленной чистыми хлопковыми простынями, пахнущими фиалками.
«Сколько времени я провела здесь?»
Месяцы, возможно год, с тех пор как меня похитили, но сколько времени я провела там, где я сейчас?
По моим оценкам три дня в этой комнате, а до этого, возможно месяц в клетке с голым бетонным полом. Время раньше — размытое пятно, но я знаю, что меня перевозили по всему земному шару. Я провела часы в крошечной клетке в грузовом отсеке самолета. Дни в кузове грузовика, и ещё больше времени в багажнике маленького автомобиля. Я помню большую часть из того времени, когда просыпалась дезориентированная. Какие бы наркотики они не вкачивали в моё тело, она ослабляли свой эффект и давали мне краткие перерывы в сознании, когда густой туман небытия исчезал.
Были времена, когда я жаждала той тёмной пустоты. Во тьме ничто не могло причинить мне боль. Я ничего не чувствовала, ничего не слышала, ничего не видела, а моё самое сильное чувство (чувство обоняния), которое, как я узнала, отличалось от других — отключалось до того, как моё сознание полностью переходило в автономный режим. Это было так, как будто кто-то выдёргивал вилку из розетки, и у меня больше не было сил функционировать, кроме как дышать.
Я стремительно узнала, что небытие — эквивалент счастья, и были времена, когда я умоляла, чтобы игла скользнула в мои вены.
«Была ли я теперь наркоманкой? Наркоманкой и шлюхой?»
НЕТ. Я не была шлюхой. У шлюхи есть право выбора. Я же была дыркой. Сосудом для невообразимого злоупотребления, чтобы заполняться по любому желанию моих владельцев.
Затем были времена, когда моя жажда вызывала моё же отвращение.
Я была сильнее этого. Сильнее чем они.
Я замышляла, планировала и клялась. Я кричала любому Богу, кто бы услышал, и обещала ему, что как только покончу с ними, я приду за ним.
Ни один, так называемый Бог не должен кому-то позволять причинять кому-нибудь боль таким способом, от которого сейчас страдала я.
Ни один грёбаный Бог, восседающий на своём троне в белых пушистых облаках, не должен сидеть и наблюдать, как другие берут, ломают, трахают, убивают и уничтожают другого человека такими способами, какими эти мужчины проделывали со мной. И не только со мной, а со многими другими.
«Какой Бог будет так делать?»
Какой Бог даст инфицированному злом человеку так много власти, чтобы они злоупотребляли этими мерзкими и вызывающими отвращение способами?
В те дни я пронзительно выкрикивала свои обещания в небеса.
«Как только я покончу с ними, я приду за тобой. Поверь в мою месть, Господь Всемогущий. Твоя паства отвернётся, твои пастухи умрут, а я самая паршивая овца из всех».
Но он никогда не слушал. Бог покинул меня.
И теперь мной владел дьявол.
***
Мне надо пописать. Но это требует движения.
«Вставай, Лили. Не сдавайся. Это по-прежнему ты, независимо от всего. Ты — часть меня. Я здесь, внутри тебя. Воспользуйся мной».
Голос моей матери появляется и исчезает, нашёптывая слова в моё ухо с самой первой недели. Первое время, когда я слышала её, я думала, что умерла. Я думала, что присоединилась к ней. Я думала, что всё закончилось и я, наконец, свободна.
Как я ошибалась.
Слышать её было благословением, а также проклятием.
Хотя, она никогда не говорила о нём. Он также был частью меня. Я ощущала его в тёмных тайниках моего разума. Для меня он был любящим отцом, так было до плена, когда я выяснила, что он был таким же как они, если не хуже.
Человек, кто брал и разрушал. Человек, который использовал и резал. Садист. Убийца. Монстр.
Алек Крэйвен. Давно усопший лидер того, что ублюдки шепотом называли «Багряный крест». Хотя, он никогда не был таким со мной. Насколько я знаю, он был моим папой. Богатый бизнесмен и преданный партнер моей матери.
Он уезжал на несколько недель по делам, но всегда возвращался к нам, увешенный подарками, и мы проводили великолепные дни вместе, как любая нормальная семья, пока ему не надо было уезжать снова. Я никогда не задавала вопросов: куда он уезжал или что он делал. У меня не было на это причин. Жизнь была идеальной. Пока это не прекратилось. Пока на рассвете не убили всех наших слуг, и меня и мою мать не вытащили из наших постелей.