Холод прошел по лицу Феодосии, по пясти, которой придерживала полу кафтана, стараясь укрыть уши, дабы ничего не слышать, и глаза, дабы не увидеть. Чудилось, кто-то наклонился над ней и рассматривает лицо. А в щель в ставнях норовит заглянуть черный волк, вставший на задние лапы.
Вдруг что-то прыгнуло Феодосии на руку, как если б сверчок.
«Нечистая сила! – с ужасом поняла Феодосия. – Душить станет!»
Но не смерти она страшилась, а того, что утащит дьявол злосмрадный в адские подземелья, и тогда не видать уж ей сына Агеюшки, пребывающего в светлых садах райских.
Сердце колотилось, как похороненная заживо ведьма. Было в Тотьме такое дело: хватился отец Нифонт, что обронил самоцветный крест в могилу, стали мужи сырую землю раскапывать, да как пошел оттуда стук да грохот…
Ой, не ко времени Феодосия сей ужас вспомнила!
Не выдержав напряжения, с криком подскочила она на лавке и, крестя воздух вокруг себя, срывающимся голосом принялась выкликать:
– Свят дух по земле, диавол под землю! Свят дух по земле, диавол под землю!
Холод сей же миг ушел. Затрещала и ярче вспыхнула лампадка. Угол осветился. Проем двери тоже. Сердце Феодосии перестало рваться из груди.
– Может, нетопырь залетел между ставен да внове прочь улетел? – успокоила себя Феодосия. И на всякий случай, не слезая с тюфяка, заглянула под лежанку.
«Кто ногами под лавкой болтает, тот черта тешит», – вспомнилась ей присказка повитухи Матрены.
Никакого нетопыря под лавкой не было.
Феодосия вновь улеглась.
А через мгновение за окном раздался свист, да такой долгий, какой невозможно исторгнуть из одной груди, как бы широка она ни была. Казалось, ветер пронесся по крыше, сметая дранку. Поднялся вопль и крик. Грянули огнеметные выстрелы. Следом лошадиное дикое ржание. Мелькнуло между ставнями пламенное зарево.
«Разбойники!» – вскочила Феодосия.
Толкнула двери – заперто, подергала оконце – пустое дело, замкнуто! Оставалось пленнице только истово молиться, дабы с Божьей помощью одолели обозники и монахи нощных воронов.
Не помнила Феодосия, коль долго клала стремительные поклоны, молясь о здравии и победе защитников, как вдруг заметила, что шум за стенами стал другим – потише, без злобных воплей и рыков. А вскоре донеслась до Феодосии возбужденная похвальба:
– Будут знать, как поморских трогать!
И тут же затопало, загремело у нее за спиной, дверь распахнулась, и на пороге встал Олексей, без шапки, без кушака, но с бесшабашным веселым лицом.
– Жив, Месяц мой ясный? – радостно вопросил стрелец, весьма смутив словесами сими затворницу, все еще сидевшую на полу.
– Ей! – ответила Феодосья и бросилась к Олексею. – И ты жив, Олешенька?
– Что со мной будет? – небрежно-победоносным тоном заявил стрелец.
Ох, не видала Феодосия, что творилось в монастыре, пока томилась она в заточении. Сии дела ни в сказке сказать, ни пером описать. Но ежели бы самовидицей нощных событий оказалась честная повитуха баба Матрена, то поведала бы следующее.
С вечера разожгли мужи костры меж обозами, выставили многочисленные дозоры в два круга – за стеной монастыря да за становищем. Сидели неусыпно возле костров дозорные, сменяя друг друга. Самооборонный отряд слободских, вооруженных топорами и дрекольем, всю ночь обходил Дудкино. А перед самым рассветом, когда мрак, как известно, гуще всего, вдруг напал на всех до единого стражников неодолимый сон, словно угорели все разом от незримого облака, выплывшего из незримой печи. (После твердо решили мужи, что впали дружно в сонное забытье из-за хмельного медового пития, в кое враг, сделавшись невидимым и пробравшись в стены монастыря, подлил сонного зелия.) Затрещали костры, выбросив последние снопы искр, огонь стал затухать. Зашумел вершинный ветер. Вздрогнули и запрядали ушами кони. Забилась скотина в монастырских овинах. Закукарекал безвременно петух. И вдруг темный вихрь с горящими глазами, весьма похожий на тень огромного волка, спрыгнул с сосен на крышу монастырского виталища и пронесся сквозь кельи, вылетев из стены трапезной! Сие своими глазами видели старцы, стоявшие во всенощной молитве и потому не пившие хмельного меда. Крикнуть об том старцы не могли, ибо сжала у всех ледяная десница голосовые жилы, так и стояли каменными столпами. А потом заходили по монастырскому двору огни, словно кто-то летал над подворьем с лампой или свечой. Следом пошли падать вещи: раскатились дрова, выплеснулось из бочки водой, вылетели одна за другой железные скобы из стены мастерской, где писали днем монахи божественные книги, и, наконец, сами собой распахнулись монастырские ворота. Раздался тут такой посвист, от которого закачались березы, так что одна, самая старая и наполовину усохшая, разломилась на две части, словно от грома.