Легко соглашаться, когда делать будешь то, что и так собирался.
— А насчёт серебра… полтысячи ефимок хватит? — спросил я, ввергая Ромодановского в недоумение.
— Это ж сколько ты взял с усадьбы моей? Приказчик мог пятнадцать долей отдавал. Там столько не было, — удивился и даже несколько с угрозой задал вопрос Григорий Григорьевич.
— Сильно меньше взял от тебя, боярин. А потерял там сильно больше. Когда твоё добро и твоего родича спасали, добрых стрельцов, товарищей своих я потерял, — дозированно добавляя металл в свой голос, говорил я.
Тут бы ещё не перегнуть палку, не задеть боярский гонор Ромодановского.
В целом мы с ним решили. И этому обстоятельству я был безмерно рад. Я ещё сильно хотел пойти на контакт с Одоевскими. Что-то они лихо начали вокруг себя собирать «беглецов» — тех бояр, которые покинули Москву в преддверии бунта.
У меня есть показания на некоторых из бояр, из числа тех, что вернулись уже через день после неудавшегося штурма Кремля. Причём нисколько не поддельные. Почитай, что треть из беглецов высказывали своё одобрение в нелёгком деле, как оказалось, свержения Петра Алексеевича Романова. Они не высказывали своего желания видеть на престоле Софью, но все говорил в пользу Ивана Алексеевича.
Думаю будет достаточно, чтобы анонимно припугнуть таких деятелей, дабы они хором пели в защиту тех решений, что мной уже приняты, реализацией которых я прямо сейчас занимаюсь. Ну а не анонимно… Так разворочу выводами Следственной комиссии боярское болото так, что пищать еще станут, упыри. Дали такой инструмент в мои руки!
— Добрый конь. Видал я этого коня, — когда по моему жесту конюх подвёл великолепного жеребца, Ромодановский даже забыл уходить.
— Да вот… один болезный подарил. Ну и ему, хворому да духом сломленному, ни к чему такие кони. Подобный зверь слабого хозяина не примет, — сказал я, используя огромное количество намёков.
Получилось, что я рассказал и про Хованского, что он, дескать, не помер. А ещё, что сам себя считаю сильным, что означало к бою готовым.
Тут бы ещё мне лихо вскочить на коня и отправиться на выезд, за конюшню, на круг, чтобы учиться ездить. Но, конечно, такой воин, как Ромодановский, раскусил бы мою немощь, как наездника. Учиться мне еще и учиться.
— Лихой ты, полковник. Коли что случится с тобой, и свечку поставлю в храме, и горевать буду, — сказал Григорий Григорьевич, направляясь к группе людей, ожидавших его неподалёку.
Проводив взглядом Ромодановского, я обратился к конюху.
— Давай, Антип, десять кругов, более времени сегодня потратить не могу, — сказал я.
Антипа, если можно так сказать, «завербовал» Никонор. Далеко не все подчинялись стряпчему у крюка. Он хоть и главный среди стряпчих, но всё больше командует непосредственным бытом царя и других обитателей Кремля. А вот конюхи ему не подвластны.
Более того, мне нужен был кто-то, кто будет со мной заниматься верховой ездой. Это же просто позор какой-то, что я отвратительно держусь верхом на коне. Вдвойне стыдно, что имею одного из лучших коней во всей Москве.
Потому конюху и было выплачено пять ефимок, обещано ещё больше, чтобы он и новости какие сообщал — мало ли о чём говорят в конюшне сильные мира сего, — и учил меня верховой езде.
Туда пять ефимок, сюда… Лучше бы корову купил, да не одну, сколько уже приходится тратить. И не отобью траты жалованием главы Следственной комиссии. Не дешево все же обходятся мне моё положение и необходимые политические игры.
В этот раз я уже более уверенно держался в седле.
— Признал тебя, полковник, Буян, — придерживая за уздцы коня и поглаживая его гриву, сказал конюх Антип.
Действительно, конь будто бы чувствовал, в чём я не уверен, подставлял мне чаще свою шею, приостанавливался, как только я начинал заваливаться из седла. Такое поведение животного позволяло быть ещё более уверенным, и на девятом круге я уже достаточно бодро шёл рысью.
— Люди бают, что прогнул ты стряпчего у крюка. С повинной пришли сыны его, да стерьви Настасьи отказал… Он человек злобливый. Такого за спиной не оставляют, ежели нет желания жить без тревог, — напоследок сказал мне Антип.
— Без тревог, Антип, живет только тот, кто ничего не делает. Но за совет спаси Христос тебя. Учту, — сказал я.
Разделся, еще немного в конюшне же позанимался: качал пресс, отжимался, провел бой с тенью.
После направился в Посольский терем, домой, к еде и к Анне. Мы прибыли от отчего дома с немалым запасом продуктов и Анна должна была сама готовить. Есть хотелось неимоверно. Да и было уже достаточно поздно, чтобы ещё позаниматься шпагой или потягать камни, которые я же и собрал за конюшней.