Заседание Боярской думы началось с радостной для всех новости.
— Государь принял решение отправиться в Преображенское для успокоительного времяпрепровождения, будучи под охраной, — сообщил для всех боярских ушей Матвеев.
Никогда ещё в Грановитой палате, где проходили заседания Боярской думы, не было такого единения. Никто не высказался против. Скорее бы могли спорить, почему так недалеко уезжает Петр. Лучше бы вообще, в Тобольск. Но и без того радостная новость прозвучала из уст Матвеева.
Вопрос только возник в том, что нужно было бы отпрысков своих, боярских, у кого есть близкие по возрасту к царю, отправить вместе с Петром Алексеевичем. Была же и остаётся традиция в русской державе, когда государь шалости свои чинит с наследниками знатных родов.
И далеко не всем было кого отправить. Основные бояре, все, которые играли главную роль в Боярской думе, так и вовсе слегка приуныли. У них не было сыновей, через которых можно было бы хоть как-то влиять на царя ещё и с этой стороны. У наиболее властных бояр не было таких сыновей тоже так что вопрос быстро снялся с повестки.
— А нынче иное скажу, бояре…
Галдёж в Грановитой палате резко прекратился. Прекрасно знали собравшиеся мудрые мужи русской державы, что сейчас должно прозвучать условие, при котором государь отправится подальше от Москвы и не будет влезать в государственные дела.
— Мы повинны одобрить все результаты следственной комиссии, кои будут предоставлены. На том воля царская, — сообщил Матвеев.
Григорий Григорьевич Ромодановский с большим интересом посмотрел в сторону Артамона Сергеевича Матвеева. Внутренне воевода усмехнулся. В какой-то мере он даже восхитился тем, что полковнику Стрельчину удалось заручиться поддержкой ещё и Матвеева.
Ромодановские голову ломали, как им заставить бояр подписывать всё, что им предоставится в Следственной комиссии. А тут ещё и Матвеев.
— На том и я стою. Утвердим всё, и государя опосля именин его отправим. Коли уже второе покушение случилось, так и третьего ждать недолго. В Преображенском ему спокойно будет, — высказал свою позицию старик Юрий Михайлович Одоевский.
В принципе, оставалось только услышать, что думают Нарышкины. Но в Боярском доме к ним относились уже больше как к раздражителям, чем к тем, к кому стоит прислушиваться. Вполне резонно иные бояре намекнули Нарышкиным, что могут закрывать глаза на многие их финансовые преступления и чудачества. Это был посыл, прежде всего, к Афанасию Кирилловичу. Но он сдерживался уже второе заседание к ряду.
— Вельми милостив царь. Кабы такие решения не привели к смуте. Слабость не завсегда есть милость, — сказал патриарх.
Вы ждали осуждения от Иоакима, но все… Более владыко не высказывался против. Так что заявление патриарха было воспринято, как «воздержался». Другие же были за. Хотя задать вопросы Стрельчину хотели.
Я стоял за дверьми, ведущими в палату заседания Боярской думы, и ждал. Свой доклад я произнёс. Полтора часа, не меньше говорил, пока не попросили обождать. Также я говорил и о первопричинах бунта, сильно сглаживая некоторые очень острые углы, чтобы не обидеть многих присутствующих на Боярской думе бояр.
Имелась возможность и важные социальные проблемы поднять, и одновременно угодить всем нынешним боярам. Я и пытался. Услышали? Да. Приняли к сведению? Вряд ли. Ну а чтобы меня не посчитали бунтарем, обличающим бояр, я использовал безотказный прием. Главное в такой ситуации — всё валить на Милославских.
Конечно, этот род полностью уничтожить вряд ли получится, если только не учинить полное беззаконие и не вырезать их. Но то, что удар по Милославским нанесён мощный, и клан вряд ли сможет оправиться и войти в ближайшее время в силу, очевидно.
Так что во всём виноваты Милославские. Они казнокрады и сибариты — это главное обвинение. А в докладе нет ни слова, ни в одном из протоколов не зафиксировано, что это именно Милославские и стали зачинщиками бунта. В данном случае всё валится на Хованского.
Помер он. Вот как только человек от Матвеева увидел Хованского, так и умер главный злодей, на которого сейчас вся вина вешается. Однако Иван Андреевич, предполагая, что примерно такой исход его и ожидает, взял с меня честное слово, вернее, крестное целование, что я не стану чинить его сыну никаких проблем, а напротив, если получится, так и помогу. И я сделаю это.
Дверь, ведущая в зал заседания Боярской думы, была хоть и массивная, но бояре столь громкие, что я многое смог услышать.
— Чего молчишь, Афанасий Кириллович? — слышал я, как Юрий Михайлович Долгоруков обращался к Нарышкину. — Все порешали, а иные мысли так и не выказать?