— Мудрёно… занятно… сложно… добро… — говорил Ромодановский, рассматривая предложенные ему бумаги.
Написал-то я их самостоятельно, своей орфографией, но вот пришлось отдать дьякам, чтобы они переписали по нынешним правилам русского языка.
Сами-то дьяки очень быстро переучиваются писать по новым правилам. Причём настолько быстро, что я в этом почти не участвую. Лишь передал описанные мной правила, из того, что вспомнил из школьной программы русского языка.
Думал даже организовать что-то вроде семинара. А тут оказывается, что дьяки между собой договорились и сами изучают. Потом экзамен проведу среди них. И пусть начинают переучивать мальцов на новый лад.
Я заметил, что у людей этого времени феноменально развита память. Может, это связано с тем, что у них незасорённые умы, что нет необходимости держать в голове просто колоссальное количество информации, как это происходит в будущем. Но, тем не менее, те, кто уже освоил элементарную грамоту и счёт, иные знания впитывают, как раскалённые пески пустыни могут впитывать воду.
— Медку не желаешь, боярин? С моей пасеки, — сказал я примерно через полчаса, как Ромодановский нырнул с головой в бумаги и так и не хотел из них выныривать.
— С твоей чего? — спросил Фёдор Юрьевич.
— Пасеки, — улыбнувшись, сказал я. — Аккурат поутру пчелиные соты собрали и прогнали через медогонку. Знатный мёд вышел.
Ромодановский смотрел на меня, будто я только что резко перешёл на экзотический иностранный язык.
— А вот это, что нынче я сказал, подарком моим будет тебе и всему роду вашему. Отведай мёда, и коли не стомился, так пойдём, покажу сей дар мой. Но сразу обскажу, что об этих подарках не стоит всем ведать. Сперва серебра вдоволь заработаем, — сказал я.
Мы находились в бывшем охотничьем домике царя Алексея Михайловича. Теперь это дом мой. И вокруг дома строится забор. Здесь усадьба моя небольшого поместья, дарованного государем из собственных активов.
Здесь же, в одной из конюшен, были организованы сразу две мастерских, куда я хотел привести своего гостя и куратора. В одной части конюшни была кузнечная мастерская. Я бы даже хотел её назвать механической. Однако до такого многообещающего названия кузница не доросла. Ещё не дала ни одного толкового механизма. Если не считать двух медогонок, которые, впрочем, по большей части были сделаны из дерева, даже шестерёнки.
Но сейчас мастерская как раз работала над тем, чтобы эти самые шестерёнки как-то выпилить, как-то примостить вместо деревянных, чтобы мёд производить не «как-то», а вполне себе нормальным промышленным образом.
И тут же, но с другого конца, была мастерская плотницкая. В основном здесь занимались тем, что выпиливали двенадцатирамочные ульи для пчёл.
— Пахомка, о ну принеси рамку с сотами! — повелел я старшему сыну плотника.
Смышлёный мальчишка. Правда, всё норовит попасть в скором времени в набираемый первый потешный полк в три сотни отроков. А я вот думаю, что если этого парня обучить как следует, то вполне можно рассчитывать на появление в России инженера Пахома.
Уже скоро я держал в руках рамку. Передал её Ромодановскому. Он пофыркал, помычал, покрутил. Продел в соты свой палец, облизал его. Ну, никакого этикета!
А потом я забрал рамку, вставил её в секцию в медогонке. И стал крутить центрифугу. Далеко не сразу, но небольшой ручеёк мёда стал по желобку стекать в глиняную миску.
— Вот так сие и происходит. И ты же видишь, боярин, что и воск тут есть. Остаётся поселить пчелиную семью в такой домик. О том, как за пчёлами ухаживать, у меня и трактат имеется. И на словах поделюсь, — сказал я и стал ждать реакцию Ромодановского.
На самом деле, для этих времён технология пчеловодства — это не просто передовое производство мёда и пчелиных продуктов. Я бы сравнил такой бизнес с нефтяным в будущем.
Сладости любят все. Единственная сладость, которая доступна большинству русских людей, — мёд. Причём это лакомство доступно далеко не каждый день, если только не боярам. Я не говорю и про свечи, которые непременно делаются из воска.
Я уже знаю, что даже в московских церквях не хватает свечей. Да и удовольствие это такое дорогое, что далеко не каждый дворянин позволить себе может палить и десяти свечей в день.
— И сколь много можно таких пчелиных хат поставить? — интенсивно разлаживая свои ниспадающие к бритому подбородку усы, спрашивал Ромодановский.
— Да сколь угодно. Лучше на выселках ставить, там можно и сто ульев определить, да и больше. В своём хозяйстве я пока мыслю поставить три сотни, — сказал я.