— Опять плохо? — тут же встрепенулся Агер. — Принести воды?
— Нет, спасибо. Сейчас все пройдет. Вот, уже лучше.
— Уверена?
— Да, продолжай, пожалуйста. Кажется, я что-то начала вспоминать.
Конечно, я врала, но Агер после моих слов сразу заулыбался — ему было приятно, что его усилия не пропали даром. Но чем дольше он говорил, тем сложнее мне было сохранять на лице благодушное выражение. Иштар — богиня, чью положительную сторону почти полностью заслонила воинствующая сущность. Скорее всего, несмотря на всяческие красивости, которые перечислял рассказчик, дело было в том, что стране Бальтазара катастрофически не хватало солдат. Задав наводящий вопрос, я только подтвердила свои опасения: существовал аналогичный культ бога Шары, куда входили исключительно мужчины, среди которых был и сам Агер. Правда, мой пантеон котировался выше, чем мужской, но это не меняло сути — единственной целью туземцев было служение национальной идее, даже ценой собственной жизни. Считалось почетным погибнуть в бою, защищая свой народ. При этом никто не задумывался над причинами этой затянувшейся бойни. Впрочем, в этом не было ничего удивительного. Помнится, как-то мама, основываясь на недавних примерах новой истории, объяснила мне, почему люди с такой легкостью раньше шли на смерть. Когда тебя, твоего неизвестного отца и еще более призрачного деда воспитывают на утверждении о том, что война — это нормально, рано или поздно ты начинаешь в это верить. Это как наше убеждение в том, что убивать плохо, только наоборот. И, что самое страшное, эти люди не были плохими. Во всяком случае, мальчик, который сидел рядом со мной, большую часть времени казался мне совершенно нормальным и даже милым. Могла ли я винить его в том, что он повторял услышанное от своих учителей? Или так: мог ли он изменить что-либо? В остальном система ценностей местного населения была донельзя проста. Бальтазар непогрешим, его ближайшие помощники не так идеальны, но судить их может только непосредственный начальник. Остальным это строго запрещено — непослушание карается смертью. Наверное, поэтому среди знакомых Агера так мало вольнодумцев. Это невыгодно. В этом мире отсутствовало само понятие оппозиции. Возможно, в этом были свои плюсы, но в тот момент я этого не понимала.
Когда Агер дошел до географических данных, я начала слушать внимательнее, стараясь не пропустить ни единого слова. Если с бардаком, творившемся в головах славных потомков древних вавилонян, мне было все более или менее понятно, то в остальном я откровенно плавала. Однако уже после первых нескольких предложений у меня на лице, скорее всего, появилось придурковатое выражение — настолько услышанное показалось мне диким и нереальным.
— Мир делится на две части, — с видом знатока вещал Агер. — Мы, вавилоняне, занимаем самую плодородную его часть, которая находится на Великом холме. Это заслуга нашего мудрого правителя. Песчаные демоны занимают прибрежную часть, с каждым годом их владения уменьшаются в размерах, потому что мы все больше и больше прижимаем их к воде. В конце концов, у них не останется выхода — и она будут вынуждены отправиться по проходу в самую пучину безбрежного океана, где обязательно сгинут, свалившись с края Земли в неизвестность.
Глядя на то, с какой уверенностью мальчик рассказывает мне всю эту чушь, я осторожно поинтересовалась, откуда у него такая информация, и ничуть не удивилась, когда узнала, что сама поведала ему об этом. Мне пришло в голову, что, возможно, вторая Ана специально навешала ему лапшу на уши, чтобы его представления о Вселенной соответствовали общепринятой версии. Не могла ведь она, действительно, верить в такое положение вещей. Во время наших бесед девочка произвела на меня впечатление вполне адекватного человека, и мне не хотелось верить в то, что меня обвел вокруг пальца неандерталец. Однако я прекрасно помнила о том, какая судьба постигла тех, кто в свое время пытался изменить устоявшееся мнение — имя Джордано Бруно навсегда отпечаталось в моей памяти. Поэтому я подавила в себе возникшее было желание просветить Агера и с улыбкой поинтересовалась, видел ли он сам когда-либо этих пресловутых песчаных демонов.
— Ни разу, — сразу помрачнел мальчик. — Они как дикие звери — никогда не даются в руки живыми. За все это время нам не удалось захватить ни одного. Мне рассказывали, как однажды наши славные воины окружили двух из них и зажали в кольцо. Им пообещали сохранить жизнь, если они сдадутся — ты ведь знаешь, что Бальтазар умеет быть великодушным. Но это глупцы только посмеялись над этим предложением, и, представляешь, как только поняли, что выбраться не удастся, убили друг друга, упали вместе на мечи. Их так и нашли — они лежали в обнимку, как любовники. Фу! Не говоря уже о том, что это противоестественно, что их ждет после подобной кончины? А ведь мы могли бы спасти их души. Но, видимо, не суждено нам понять друг друга.