Ему тогда было двенадцать, и он уже четыре года терпел обучение под гнётом наставника Гаркуна, постепенно учась стоять за себя и отвечать на оскорбления - остротами, а на удары - смехом. И чем смелее становился он, тем задумчивей становился наставник. Ребята из группы говорили: доигрался, Нааран, хана тебе, желторожий. И правда, на него градом повалились особенно сложные задачки, особенно трудные упражнения, особенно ядовитые оскорбления. А потом однажды Гаркун привёл в тренировочный зал никому из них не знакомого забрака и велел всем пасть ниц перед темнейшим лордом. «Вы, абортированные эмбрионы здравого смысла и отрыжка педагогики, даже пыль следов его целовать не достойны» и прочая, - его обычный стиль. Темнейший лорд-забрак слушал да посмеивался, а потом строго приказал по одному подходить и смотреть ему в глаза. А потом выбрал Рана и велел идти за ним следом. Это потом уже Ран узнал, что Гаркун с самого начала следил за ним, наметив в подарок своему покровителю и бывшему подопечному и испытывал: а подойдёт ли он? Достаточно ли он будет силён духом? Достоин ли такого учителя?
Наверное, в этом была разница между Гаркуном и местными наставниками, вроде мастера Мухиды. Да, старик искренне ненавидел и презирал всех экзотов; да, он столь же искренне поливал их потоками дерьма. Но он при этом имел смирение разглядеть в ненавистных ему низших существах - будущих ситов, правителей Галактики. И если те проявляли достойную будущих ситов силу и независимость, он принимал это. Парадоксальное он был существо. Уважать того, кого ненавидишь и в чём-то презираешь; сносить нравные выходки того, кого уже обрёк на смерть... Нет, ни Ран, ни Редвин-джедай не могли понять его. Но его хотелось уважать хотя бы за то, что орал и бранился он честно, а не как тот же Мухида, всем видом показывающий, какой он высокодуховный цветочек, ради высокой цели унижающийся до грубой лексики. И если язвить в ответ, скрежетал зубами и срался, а не обливал презрением и не отсылал вон царственным жестом на лекцию о манерах. Каким-то странным образом - и сейчас это было видно со всей ясностью - Гаркун был со своими подопечными на равных, хотя и считал их за рабов. Мухида - нет, хотя и считал их... а пёс знает, за кого.
Но тогда, в двенадцать лет, он об этом не думал. Он впервые в жизни покинул Коррибан и, когда шаттл состыковался с "Фурией", впервые увидел в иллюминаторе - Космос. Забыв о взрослых господах, о времени, обо всём, он стоял и смотрел в мерцающие переливы, которые, мнилось ему, шептали о чём-то дивном и неизведанном - совсем как храмы и гробницы там, дома, только прекраснее, невозможнее, глубже... - Ишь ты, - вывел его из оцепенения хрипловатый голос. - Малец совсем, а понимает! Что, - это было уже ему, - увидел Её Величество Амфитриту[1] и пропал? Ран не знал, как правильно реагировать - что там, он даже не знал, кто с ним говорит и кто такая это величество - и просто кивнул. - Не бойся: если её любить - она тебя тоже полюбит. Она добрая.
Это был дядька Андроник. Бывший пират, прописавшийся пилотом на "Фурии" потому, что... причин он называл много, но истина была проста: дядька Андроник был неизлечимый романтик, способный долгие минуты созерцать особо красивый вид с края утёса или плакать, слушая классику. А что может быть романтичнее, чем команда верных друзей на стареньком, но неубиваемом кораблике странствующая по Вселенной, неся добро, справедливость и что-нибудь ещё (например, имперское правление)? И потом, учитель понимал его единственную истинную любовь. Часто Ран видел, как тот замирает перед большим иллюминатором в кабине пилота и долгим, завороженным взглядом смотрит туда, в мерцающую вечность. Что там! Здесь, на "Фурии", все так или иначе любили и понимали эту красоту. Когда живёшь в хрупкой скорлупке посреди бесконечности, это просто необходимо, чтоб не сойти с ума. (Только Хем был полностью равнодушен ко всему космическому и с удовольствием занимал единственную "слепую" каюту. Учитель шутил, что Хем вообще слишком нормален для их безумной банды... и иногда оговаривался: "семейки".)